Ритуальное убийство на Ланжероновской, 26
Шрифт:
Варшава встретила меня враждебно. Никакого наследства у меня не осталось. Вся семья погибла при бунте, сожгли усадьбу и вместе с ней всю мою семью. Как-то получилось, что оставшееся наследство «усилиями» адвокатов ушло на покрытие «долгов» отца кредиторам. Я остался голым и босым. Ни семьи, ни крыши над головой, ни денег, ни наследства. Ничего.
Что оставалось делать. Искать приют, искать место в жизни. Оставаться в Польше не хотелось. Тяжело было жить там, где погибло всё, чем я жил, чем дорожил, на что мог надеяться. Долго думал, куда податься. Вот и очутился я в Одессе. Всё же тепло, юг, фрукты. Напоминала Одесса мне Италию, где я провёл несколько прекрасных лет.
- Что ж получается? – обратился Коваль к Анжею.
- А что получается? – переспросил тот.
- А получается, что ни богатство, тем более бедность, ни религия и даже не место жительства не спасают людей от гибели и несчастий, - констатировал Коваль.
- В такое страшное время приходится жить, - ответил собеседник. [35]
Как же отвратительно устроена жизнь, если какой-то ничтожный человечек, пьяница и хулиган, лентяй и бездельник, может свидетельствовать против другого человека, обвинять его во всех смертных грехах, наводить напраслину на честного гражданина. Еще более ужасно то, что другие люди, обличённые властью, имеющие право судить и наказывать, слушают всякую ерунду, наговор на честного человека и принимают по этому своё, казалось бы, справедливое решение.
35
Они и не подозревали, что надвигается действительно страшное время. Не долго им оставалось жить до начала Мировой войны. Вот, когда наступят тяжёлые времена. В огне той Мировой войны погибнет до 20 миллионов человек, многие сотни тысяч останутся калеками, миллионы будут страдать от нищеты и лишений. А что уж говорить о Второй Мировой войне, в огне которой погибло свыше 50 миллионов людей и миллионы многие годы после окончания самой кровопролитной войны в истории человечества терпели нужду (примечание автора).
Эта несправедливость обезоруживала Мэира Маковского, лишала его воли к борьбе за свою жизнь, за справедливость. На суде он сидел безучастным, даже не слушал сам процесс, считая его недоразумением, которое каким-то образом разрешится само собой, не прилагая к этому сколько-нибудь активного действия.
- Фамилия? – бросал слова сухим скрипучим голосом судья.
- Маковский, - вежливо отвечал статный, даже красивый, уже не молодой человек с благородной сединой на висках и ухоженными бакенбардами, вернее, со следами былой ухоженности. Три месяца в камере предварительного заключения, оставили свои отпечатки. Правда, перед судом тюремный парикмахер прошёлся ножницами, придав им хоть видимость приличия.
-Имя? – судья чеканил каждое слово.
-Отец? – монотонно повторял судья.
- Сословие?
- Мещанин.
-Вероисповедание?
-Иудейское, - в зале прошёл шумок то ли одобрения, то ли возмущения.
Мысли в голове у Маковского путались, ни одна не задерживалась надолго, они сменяли друг друга с бешенной скоростью. Боже мой, где же справедливость. В какое жестокое время мы живьём, если можно вот так, без всяких причин засадить человека в тюрьму. Его мама, как всегда, была права: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Это не она придумала, но часто повторяла. Как он, законопослушный гражданин России, стараясь жить по совести и чести, мог обвиняться в самом страшном из преступлений. Убить мальчика, взять из него кровь для мацы. Этот ужас длится уже сотни лет и никак не утихнет жажда преследовать, убивать, травить людей за несуществующие поступки. Три месяца он сидел в следственном изоляторе.
В чём он мог сознаться, если этого не было. Да, он религиозный еврей, да, он соблюдает субботу, ходит в синагогу поговорить по душам с Всевышним. Он ничего не просил у Б-га, только сидел на своём постоянном месте во втором ряду, читал молитву и сердце успокаивалось, мысли приходили в порядок, сбрасывалось напряжение и тревоги.
Маковский оглядел зал суда. Не забыть напомнить приказчику внимательно проверить всё зерно. Завелись какие-то мушки, испортят зерно и цены не дадут. Да, ещё не забыть сказать Шлёме про мацу. Скоро Пэсах. О Господи, опять эта маца. Ну кто придумал, что маце нужна кровь христианского ребёнка? Темнота и дурь движет людьми. А может быть в этом кто-то ищет выгоду?
- Господин Навроцкий. Есть новый материал про мальчика.
- Давай в номер.
- Понимаете, Василий Васильевич, материал-то спорный.
- Какой. Выкладывай.
- Народ судачит, что мальчика убили евреи. Что это ритуальное убийство.
- Ты что, малохольный? Ты же сам еврей. Веришь в эту черносотенную ерунду. Не буду я писать и намёком на такую чушь. Ты забыл наши публикации по делу Бейлиса. Найди в архиве тот материал. Напечатаем его снова и напиши к нему пару слов про сегодня.
В очередном номере «Одесского листка» появилась большая статья:
Народ. Одесситы. Образумьтесь!
Вспомните недавнее обращение в нашей газете к Вам, наши дорогие одесситы, по нашумевшему киевскому делу Бейлиса. Вы не забыли, что кровавый навет на Менделя Бейлиса снят, он оправдан, а убийцы-бандиты, единоверцы с Андрюшей Ющинским, осуждены и сидят в тюрьме. И вот теперь снова, но уже в нашей любимой Одессе, мы вынуждены писать про то же самое, про кровавый навет на евреев, на уважаемого господина Маковского, по делу пропавшего, а не убитого с целью извлечения из него крови, якобы для мацы в ритуальных целях, Варфоломея Стрижака.
«По почину В. Г. Короленко, выдающегося писателя, учёные и общественные деятели России обратились «во имя справедливости, во имя разума и человеколюбия» к русскому обществу с призывом по поводу кровавого навета на евреев. Многотысячное еврейское население города Одессы вправе ждать от своих русских христианских сограждан присоединения к этому почину, исходящему от благородных сердец и умов России. В ответ на лживую сказку про обрядовое употребление евреями христианской крови, мы, во имя истины и справедливости, в силу чисто христианской культуры, воспринятой европейскими народами, ради общественного мира и дружбы среди сограждан и человечества, считаем нашим нравственным долгом вместе с цветом русской литературы, науки и общественности присоединить свои голоса к призыву, обнародованному за первыми подписями К. К. Арсеньева, В. Г. Короленко, М. Горького, Л. Андреева, М. М, Ковалевского и прочими. Мы предлагаем нашим русским, христианским согражданам г. Одессы, следуя голосу совести, печатным присоединением своих имён поддержать этот призыв к любви и разуму: «Бойтесь сеющих ложь! Не верьте мрачной неправде! Стыдитесь приписывать такое преступление людям, которые к тому непричастны. Перестаньте, образумьтесь!»
Письмо подписали профессора Новороссийского университета: Н. К. Лысенков, Кирилл Сапежко, Б. Ф. Вериго, В. В, Завьялов, Евгений Щепкин. Сотрудники «Одесского листка»: С. М. Навроцкая, И. Александровский, В. Бучинский, Н. Круг-Лучинский, Вл. Ткачёв, Вл. Клопотовский (Лерн), Н. Пересветов, В. Овчаренко, С. Проскурин. П. Дадвадзе.
Мы опросили всех, подписавших это воззвание и они безоговорочно подтвердили своё искреннее желания вновь подписаться под этим письмом трёхлетней давности. Кроме них, многие видные учёные, художники, писатели, общественные деятели, изъявили желание подписаться под этим письмом. Благодарность им от Редакции «Одесского листка» и лично от господина В. В. Навроцкого.
- Фройка собирайся, и быстро. Тебя вызывает Градоначальник, - редактор угрожающе и вопросительно посмотрел на молодого журналиста отдела происшествий. Вид у начинающего литератора был печальный. Потёртый пиджак висел на тощей фигуре, как на кривой вешалке, полосатая рубашка не первой свежести и щеголеватый галстук-бабочка с желтовато-белой жемчужиной в центре, выглядела несуразно и совсем не гармонировала с его остальным гардеробом.
- И в таком виде ты пойдешь к генерал-губернатору?
- Так я и не понял. Мне идти к градоначальнику или генерал-губернатору?
- Там разберёшься. Депеша от градоначальника, а в ней сказано, чтобы ты, Эфраим Брук, - растягивая его имя и фамилию, сказал редактор, - явился самолично по поводу публикации за исчезнувшего ребёнка. Город будоражит, начальство сердится, газету закроют из-за скандала. Что сотворила твоя публикация.
- А сколько вы заработали на этом скандале!?
– Фройка-Эфраим был прав и редактор это хорошо понимал, - газета раскупалась, как горячие пирожки и Вы допечатывали тираж.
- Да, это хорошо. У нас ещё такого трам-тара-рама не было отродясь. Но если закроют газету?
- Не закроют. Может ещё и наградят Вас медалью за службу Отечеству?
- Было бы неплохо получить медаль, утереть морду этим… Ладно, иди. Там видно будет. Фройка, найди мне в архиве статью «К русскому обществу», где первыми стоят подписи Арсеньева, Короленко, Горького, почитать мне её и освежить в памяти. Вдруг понадобится в работе.
Редактора успокаивала публикация в его газете против черносотенного гвалта, статьи в поддержку справедливости и правопорядка. Он внимательно вчитывался в текст, принесенной Фройкой статьи. Крупными буквами написано:
К РУССКОМУ ОБЩЕСТВУ
По поводу кровавого навета на евреев
Во имя справедливости, во имя разума и человеколюбия (Навроцкий с удовольствием отметил, что эту фразу он указал и в своём – одесском воззвании), мы поднимаем голос против новой вспышки фанатизма и темной неправды.
Исстари идет вековечная борьба человечности, зовущей к свободе, равноправию и братству людей, с проповедью рабства, вражды и разделения. И в наше время, - как это бывало всегда, - те самые люди, которые стоят за бесправие собственного народа, всего настойчивее будят в нем дух вероисповедной вражды и пламенной ненависти. Не уважая ни народного мнения, ни народных прав, готовые подавить их самыми суровыми мерами, - они льстят народным предрассудкам, раздувают суеверие и упорно зовут к насилиям над иноплеменными соотечественниками.
По поводу еще не расследованного убийства в Киеве мальчика Ющинского в народ опять кинута лживая сказка об употреблении евреями христианской крови. Это – давно известный прием старого изуверства. (В первые века после Рождества Христова языческие жрецы обвиняли христиан в том, будто они причащаются кровью и телом народно убиенного языческого младенца. Так объясняли они таинство евхаристии). Вот когда родилась эта темная и злая легенда. Первая кровь, которая пролилась из-за нее по пристрастным приговорам римских судей и под ударами темной языческой толпы, - была кровь христиан. И первые же опровергли ее отцы и учителя христианской церкви. «Стыдитесь, - писал святой мученик Иустин в обращении своем к римскому сенату, - стыдитесь приписывать такие преступления людям, которые к ним не причастны. Перестаньте! Образумьтесь!»
«Где же у вас доказательства?...- спрашивал с негодованием другой учитель церкви Тертуллиан, – одна молва. Но свойства молвы известны всем… Она почти всегда ложна… Она и жива только ложью… Кто же верит молве?»
Теперь лживость молвы, обвинявшей первых христиан, ясна как день. Но изобретенная ненавистью, подхваченная тёмным невежеством, нелепая выдумка не умерла. Она стала орудием вражды и раздора даже в среде самих христиан. Доходило до того, что в некоторых местах католическое большинство кидало такое же обвинение в лютеран, большинство лютеран клеймило им католиков.
Но всего более страдало от этой выдумки еврейское племя, рассеянное среди других народов. Вызванные ею погромы проложили кровавый след в темной истории средних веков. Во все времена случались порой убийства, перед целями которых власти останавливались в недоумении. В местах с еврейским населением все такие преступления тотчас же объяснялись обрядовым употреблением крови. Пробуждалось темное суеверие, влияло на показания свидетелей, лишало судей спокойствия и беспристрастия, вызывало судебные ошибки и погромы…
Часто истина все-таки раскрывалась, хотя и слишком поздно. Тогда наиболее разумных и справедливых людей охватывали негодование и стыд. Многие папы, духовные и светские правители клеймили злое суеверие и раз навсегда запрещали властям придавать расследованию убийств вероисповедное значение. У нас такой указ был издан 6-го марта 1817 г. императором Александром 1. В 1870 г. греческий патриарх Григорий тоже осудил легенду об употреблении евреями христианской крови, назвав ее «внушающим отвращение предрассудком нетвердых в вере людей». Но указы тлеют в архивах, а суеверия живучи. И вот снова, даже с трибуны Государственной Думы, распускают старую ложь, угрожающую насилием и погромами.
В этой лжи звучит та самая злоба, которая некогда кидала темную языческую толпу на первых последователей христианского учения. Еще недавно в Китае та же сказка об
употреблении детской крови, пущенная китайскими жрецами против миссионеров, стоила жизни сотням местных христиан и европейцев. Всегда за нею следовали темные и преступные страсти, всегда она стремилась ослепить и затуманить толпу и извратить правосудие…
И всегда с нею боролось чувство любви и правды. Не к одному римскому сенату были обращены слова христианского писателя, мученика Иустина, который в свое время боролся с тем же суеверием.
«Стыдитесь, стыдитесь приписывать такое преступление людям, которые к тому непричастны. перестаньте, образумьтесь!»
Мы присоединяем свои голоса к голосу христианского писателя, звучавшему из глубины веков призывом к любви и разуму.
Бойтесь сеющих ложь. Не верьте мрачной неправде, которая много раз уже обагрилась кровью, убивала одних, других покрывала грехом и позором!..»
Обращение «К русскому обществу» подписали:
выдающиеся писатели – К. К. Арсеньев, В. Г. Короленко, М. Горький, А. И. Куприн, Ф. Батюшков, Скиталец (Петров), Д. В. Стасов, В. Д. Набоков, Н. В. Некрасов, В. Тихонов, А. К. Серафимович, Ф. Сологуб, Алексей Толстой, Сергеев-Ценский, Ал. Блок, Ал. Бенуа; члены Государственного Совета – Загоскин, Озеров, Гримм, Стахович; знаменитые граждане России – Градовский, Мережковский, Гиппиус, Вяч. Иванов, академики – Вернадский, Фаминцин, профессора, ученые, общественные и церковные деятели – еще 193 подписи».