Чтение онлайн

Спустя несколько мгновений Торстведт с Саланкой укрылись за противоположной стороной лесной хижины, а добрые йомены со своим военачальником во главе смогли дать ответный залп. Несколько из атаковавших пехотинцев повалились наземь, держась за пронзенные стрелами бока. Но отряд Робин Гуда теперь сократился едва не наполовину, и шансов бороться с явно превосходившим их противником не было никаких. Нужно было постараться хотя бы вывести из-под обстрела коней с драгоценной ношей, забрать с собой раненых и не потерять еще больше людей.

Саланка с норвежцем, оказавшиеся позади атаковавшего их отряда, развернули коней и, ударив в тыл противника, дали Робину с товарищами драгоценные секунды передышки для того, чтобы те, подобрав раненых и убитых, смогли раствориться в тени Шервудского леса. Впрочем, хладнокровие норвежца помешало сарацину насладиться настоящей битвой: не увидав своего сына живым, Торстведт вовсе не собирался задешево отдавать свою жизнь.

В тот самый момент, когда ошеломление противника, вызванное новым натиском отважных всадников, начало сходить на нет, Торстведт повернул коня прямо на горстку прикрывавшихся щитами пехотинцев и помчал прочь от хижины. Саланка, не мешкая, последовал за норвежцем. В этот момент один из пехотинцев, несший в руках тяжелую голландскую секиру, удачно уклонился от удара Торстведта и швырнул секиру под ноги коню норвежца. В мгновение ока викинг в тяжелых дорогих доспехах оказался на земле, и там бы ему и остаться навсегда, не подоспей вначале стрела, ловко выпущенная Робином, а потом — конь сарацина, остановившийся ровно настолько, чтобы позволить Торстведту запрыгнуть себе на круп, а затем продолживший путь с удвоенной ношей. Чистокровный арабский жеребец, гордость Саланки, не подвел и на этот раз и, не сбавляя шага, помчался к спасительным зарослям с обоими путниками на спине. Робин, Боллок и еще двое лучников точной стрельбой прикрыли их отход, и через несколько мгновений стрелы противника уже не могли настигнуть двоих смельчаков.

— Ты их узнал? — на ходу, приближаясь к Робину, воскликнул Саланка.

— В Ноттингеме таких бойцов нет. Думаю, норвежец подтвердит, — резко глянув на Торстведта, отвечал Робин, наблюдая за тем, что происходило на опушке у хижины. — Зря они так, — продолжил он, указывая на нескольких лучников, вскочивших на спрятанных за хижиной коней, чтобы организовать погоню. В своем родном лесу бойцы Робина были практически неуловимы.

Впрочем, времени и желания продолжать чересчур неравную схватку у путников не было, и они поспешили скрыться в гуще леса, непроходимой не только для конного, но и для пешего.

Что же все-таки значило это происшествие? Необходимо было узнать, находится ли еще в хижине сын Торстведта, а если нет — то где, и жив ли он вообще. Что случилось со старой ведьмой и бородатым знахарем-друидом? Избежав схватки, путники решили оставить племянника Лопина, Гарвея, вместе с Саланкой неподалеку от хижины, чтобы хоть как-то проследить за происходящим в стане противника. Боллок остался ухаживать за раненым, юркого Шеппарда послали к старейшинам нескольких окрестных деревень за вызовом подкрепления, а Робин с Торстведтом на конях Гарвея и убитого Маркуса отправились в место условленной встречи с шерифом.

Возможно, Робин поступал опрометчиво. Но безукоризненное поведение норвежца в бою не давало главарю лесных разбойников оснований для недоверия.

— Это люди Таумента. С моих кораблей, — холодно процедил сквозь зубы норвежец, едва они покинули место общего сбора. — Это бристольцы.

Бристольский полк славился тем, что еще со времен походов в Палестину ни разу не отступил на поле боя. Этот южный город был одним из главных оплотов норманнов в Англии, и несколько поколений молодых дворян и мещан воспитывалось там в духе воинской доблести.

— Они умело дерутся. Но они здесь чужие, а чужие никогда не могли управиться с Шервудом, — уверенно парировал Робин.

— Но их здесь не двадцать. Больше. Гораздо больше. — И норвежец, с момента самой первой встречи остававшийся холодно-невозмутимым, пришпорил коня и неожиданно разразился громогласными проклятиями. Робин, двигавшийся на полкорпуса позади, ни о чем не расспрашивал, дожидаясь, пока Торстведт сам не раскроет карты.

Через какую-то минуту норвежец замолк и продолжал свой путь в холодном молчании. Наконец, словно вспомнив о том, что он не один, Торстведт обернулся к Робину и, внимательно, словно подбирая слова, продолжил прерванную полчаса назад речь:

— Ты не отделаешься теперь деньгами. Теперь им не нужны деньги.

— Да, но мы не знаем, где сейчас твой сын. Возможно, им не удалось захватить его.

— Это не имеет значения. Игра окончена, — мрачно высказался, словно выругался, Торстведт, не раскрывая, впрочем, смысл своих наполовину загадочных слов. Далее путники следовали в молчании.

В Ноттингемском дворце в это время был переполох. Впрочем, это массивное здание с весьма скромно приютившимися в нишах статуэтками английских святых дворцом можно было назвать лишь отчасти. В первом этаже здания находилась огромная гостевая зала, которая нередко по случаю приезда именитых гостей становилась залой пиршественной и оглашалась нервическими восклицаниями распорядителя-мажордома. Одетые в запыленные камзолы слуги летали вверх и вниз по лестницам, а через каждые десять минут сам шериф заглядывал сюда из верхних покоев и, дабы перекричать стук и гомон, устроенный слугами, во всю глотку орал, обращаясь к мажордому с теми или иными замечаниями. Громадная зала, с узкими окнами и тяжелыми стенами из темного камня, годная разве что для траура, постепенно изменялась и становилась все более торжественной.

Можно было подумать, что здесь готовятся к встрече гостя, причем гостя самого высшего разряда — так старательно выкрикивал мажордом распоряжения, уподобившись дирижеру огромного оркестра. Только вместо рожков, свирелей, волынок и тимпанов были стулья, столы, а вместо нот тут выступали многочисленные кушанья, завезенные норманнами с континента на островную Британию и немало изменившие суровый быт некогда способной лишь охотиться и пьянствовать знати. На расстоянии трехсот миль в округе владельцы самых богатых баронских замков не могли, пожалуй, увидеть сегодня на своих столах таких сытных рябчиков в сметане, так лихо разделанных и зажаренных молодых оленей и такого сладкого эля, и, кроме того, все это было приправлено настоящими индийскими пряностями — по тем временам чудовищно редким деликатесом, не всегда бывавшим и на королевском столе.

А стол был действительно королевский. Как у всякого опытного, а потому предусмотрительного хозяина, у шерифа Реджинальда хватило в закромах кое-какого добра, чтобы достойно встретить неожиданно заявившегося к нему короля английского Иоанна Второго, лицемерного и алчного преемника доблестного короля Ричарда. Зачем понадобилось королю, особе, столь занятой неотложными государственными делами, прибыть в замок к шерифу Реджинальду? «Двадцать пять тысяч золотом», — предположите вы и будете правы.

Дело, правда, было вовсе не в этой сумме, которая, несмотря на свою значительность, не могла сыграть существенной роли в намеченном королем Джоном предприятии. Но вот письмо дочери посланника Сулеймана, вкупе со странным исчезновением норвежца — ключевой фигуры будущего предприятия — не могло не насторожить остальных его участников. Когда же Таументу стало известно, что норвежец в срочном порядке изъял из их совместного предприятия именно обозначенную сумму, которая, по сути, принадлежала Таументу, хитрый торговец прикинул кое-что в голове и, получив кое-какие сведения о судьбе посланного им в Йоркшир отряда, сделал соответствующие выводы.

У Таумента не было сомнений в том, что Робин из Локсли, его давний враг, проник в Лондон и, угрожая Торстведту жизнью сына, выманил у того деньги для освобождения своих сообщников. О судьбе Раски Таументу ничего не было известно, но совпадение в суммах, требуемой и пропавшей, было не случайным. А то, что Торстведт исчез вместе с деньгами, запутывало ситуацию окончательно.

Так что после срочного донесения Таумента, король, возвращавшийся с доблестной дружиной из Эдинбурга, изменил свое намерение остановиться в более пышной обстановке в Бирмингеме, где его визита дожидались уже более года, и завернул в Ноттингем, не бывший, в сущности, провинцией, но окруженный весьма неблагополучными и, можно даже сказать, неблагонадежными саксонскими землями. Король принял это решение по собственной воле, чтобы заставить норвежца (если тот к этому моменту оставался еще жив), прекратить совершать необдуманные поступки, которые подвергнут риску всю его королевскую политику. Другого человека, способного осуществить грандиозную средиземноморскую авантюру, у короля Джона не было.