Чтение онлайн

Оказавшись в самых первобытных условиях жизни, я ежедневно приходил в отчаяние, ибо трудности давали себя знать всё сильнее и сильнее, начиная с той минуты, когда я собрал первую горсть зёрен ячменя и риса, так неожиданно выросших у моего дома.

Во-первых, у меня не было ни плуга для вспашки, ни даже заступа или лопатки, чтобы хоть как-нибудь вскопать землю. Как уже было сказано, я преодолел это препятствие, сделав себе деревянную лопату. Но каков инструмент, такова и работа. Не говоря уже о том, что моя лопата, не будучи обита железом, служила очень недолго (хотя, чтобы сделать её, мне понадобилось много дней), работать ею было тяжелее, чем железной, и сама работа выходила много хуже.

Однако я с этим примирился: вооружившись терпением и не смущаясь качеством своей работы, я продолжал копать. Когда зерно было посеяно, нечем было забороновать его. Пришлось вместо бороны возить по полю большой тяжёлый сук, который только царапал землю.

А сколько разнообразных дел мне пришлось переделать, пока мой хлеб рос и созревал! Надо было обнести поле оградой, караулить его, потом жать, убирать, молотить (то есть перетирать в руках колосья, чтобы отделить зерно от мякины). Затем мне понадобились: мельница, чтобы смолоть зерно, сито, чтобы просеять муку, соль и дрожжи, чтобы замесить тесто, печь, чтобы выпечь хлеб. И однако я обошёлся без всех этих вещей. Иметь хлеб было для меня неоценимой наградой и наслаждением. А так как я решил не расходовать зерна до тех пор, пока его не накопится побольше, то у меня было впереди шесть месяцев, которые я мог всецело посвятить изобретению и изготовлению орудий, необходимых для переработки зерна в хлеб. Но сначала надо было приготовить под посев более обширный участок земли, так как теперь у меня было столько семян, что я мог засеять больше акра. Ещё прежде я сделал лопату, что отняло у меня целую неделю. Новая лопата была тяжела, и ею было вдвое труднее работать. Как бы то ни было, я вскопал своё поле и засеял два больших и ровных участка земли, которые я обнёс частоколом из того дерева, которое так легко принималось. Таким образом, через год мой частокол должен был превратиться в живую изгородь. Всё вместе – распашка земли и сооружение изгороди – заняло у меня не менее трёх месяцев, так как большая часть работы пришлась на дождливую пору.

В те дни, когда шёл дождь, я делал другую работу, стараясь между делом развлекаться разговорами со своим попугаем. Скоро он уже знал своё имя, а потом научился довольно громко произносить его – «Попка». Но разговоры с Попкой были для меня не работой, а только развлечением. В то время я был занят очень важным делом. Давно уже я старался тем или иным способом изготовить себе глиняную посуду, в которой я сильно нуждался. Я не сомневался, что сумею вылепить что-нибудь вроде горшка, если только мне удастся найти хорошую глину и что, посохнув на солнце, посуда станет настолько крепкой, что можно будет брать её в руки и хранить в ней припасы, которые надо держать в сухом виде. И вот я решил вылепить несколько кувшинов, возможно большего размера, чтобы хранить в них зерно, муку и т. п.

Трудно представить, как неумело я замесил глину, какие нелепые, уродливые произведения выходили у меня, сколько моих изделий развалилось оттого, что глина была слишком рыхлая и не выдерживала собственной тяжести, сколько других потрескалось оттого, что я поспешил выставить их на солнце, и сколько рассыпалось на мелкие куски при первом же прикосновении к ним как до, так и после просушки. Довольно сказать, что после двухмесячных неутомимых трудов, когда я наконец нашёл глину, накопал её, принёс домой и начал работать, у меня получилось только две большие безобразные глиняные посудины, потому что кувшинами их нельзя было назвать.

Когда мои горшки хорошо высохли и затвердели на солнце, я осторожно приподнял их один за другим и поставил каждый в одну из больших корзин, которые я сплёл специально для них. В пустое пространство между горшками и корзинами я напихал рисовой и ячменной соломы. Чтобы горшки эти не отсырели, я предназначил их для хранения сухого зерна, а со временем, когда оно будет перемолото, – под муку.

Хотя крупные изделия из глины вышли у меня неудачными, дело пошло значительно лучше с мелкой посудой: круглыми горшками, тарелками, кружками, котелками и тому подобными вещицами. Солнечный жар обжигал их и делал достаточно прочными.

Но моя главная цель всё же не была достигнута: мне нужна была посуда, которая не пропускала бы воду и выдерживала бы огонь, а этого-то я и не мог добиться. Но вот как-то раз я развёл большой огонь, чтобы приготовить себе мясо. Когда мясо изжарилось, я хотел загасить уголья и нашёл между ними случайно попавший в огонь черепок от разбившегося глиняного горшка; он затвердел, как камень, и стал красным, как кирпич. Я был поражён этим и решил, что если черепок так затвердел от огня, то, значит, с таким же успехом можно обжечь на огне и целую посудину.

Это заставило меня подумать о том, как развести огонь для обжигания моих горшков. Я не имел никакого понятия о печах, какими пользуются гончары. Поставив на кучу горячей золы три больших глиняных горшка и на них три поменьше, я обложил их кругом и сверху дровами и хворостом и развёл огонь. По мере того как дрова прогорали, я подкладывал новые поленья, пока мои горшки не прокалились насквозь, причём ни один из них не раскололся. В этом раскалённом состоянии я держал их в огне часов пять или шесть. Я сидел подле них всю ночь, чтобы не дать огню слишком быстро погаснуть, и к утру в моём распоряжении было три очень хороших, хотя и не очень красивых, глиняных кувшина и три горшка, так хорошо обожжённых, что лучше нельзя и желать.

Я едва мог дождаться, когда мои горшки остынут, чтобы можно было налить в один из них воды и сварить в нём мясо. Всё вышло превосходно: я сварил себе из куска козлёнка очень хорошего супу, хотя у меня не было ни овсяной муки, ни других приправ, какие обыкновенно кладутся туда.

Следующей моей заботой было придумать, как сделать каменную ступку, чтобы толочь в ней зерно. Не один день потратил я на поиски подходящего камня, то есть достаточно твёрдого и такой величины, чтобы в нём можно было выдолбить углубление, но ничего не нашёл. На моём острове были, правда, большие утёсы, но от них я не мог ни отколоть, ни отломать нужный кусок. К тому же эти утёсы были из довольно хрупкого песчаника. Потеряв много времени на бесплодные поиски, я отказался от каменной ступки и решил приспособить для этой цели большую колоду из твёрдого дерева, которую мне удалось найти гораздо скорее. Остановив свой выбор на чурбане такой величины, что я с трудом мог его сдвинуть, я обтесал его топором, чтобы придать ему нужную форму, а затем выжег в нём углубление, вроде того, как бразильские краснокожие делают свои лодки. Покончив со ступкой, я вытесал большой, тяжёлый пест из так называемого железного дерева. И ступку, и пест я приберёг до следующего урожая.

Дальнейшее затруднение заключалось в том, как сделать сито или решето для очистки муки от мякины и сора. У меня не было для этого никакого материала: ни кисеи, ни редкой ткани. От полотняного белья у меня оставались одни лохмотья; была козья шерсть, но я не умел ни прясть, ни ткать.

На несколько месяцев дело остановилось совершенно. Наконец я вспомнил, что между матросскими вещами, взятыми мною с корабля, было несколько шейных платков из коленкора или муслина. Из этих-то платков я и сделал себе три сита, правда, маленьких, но вполне годных для работы. Ими я обходился несколько лет.

Теперь надо было подумать, как я буду печь свои хлебы, когда приготовлю муку. Меня сильно затрудняло устройство печи. Тем не менее я наконец нашёл выход. Я вылепил из глины несколько больших круглых посудин, очень широких, но мелких; блюда эти я хорошенько обжёг на огне и спрятал в кладовую. Когда пришла пора печь хлеб, я развёл большой огонь на очаге, который выложил четырёхугольными, хорошо обожжёнными плитами также моего собственного приготовления. Дождавшись, чтобы дрова прогорели, я разгрёб уголья по всему очагу и дождался, пока очаг не раскалился. Тогда я отгрёб весь жар в сторонку, поместив на очаге свои хлебы, накрыл их глиняным блюдом, опрокинув его кверху дном, и завалил горячими угольями. Мои хлебы испеклись, как в самой лучшей печке. Я научился печь лепёшки из риса и стал хорошим пекарем; только пирогов я не делал, да и то потому, что, кроме козлятины да птичьего мяса, их было нечем начинять.

Неудивительно, что на все эти работы ушёл почти целиком третий год моего жилья на острове, особенно если принять во внимание, что в промежутках мне нужно было убрать новый урожай и исполнять текущие работы по хозяйству. Хлеб я убрал своевременно, сложил в большие корзины и перенёс домой, оставив его в колосьях, пока у меня найдётся время перетереть их.

Между тем, с увеличением моего запаса зерна у меня явилась потребность в более обширном амбаре. Последняя жатва дала мне около двадцати бушелей ячменя и столько же, если не больше, риса, так что для всего зерна не хватало места. Теперь я мог, не стесняясь, расходовать его на еду, что было очень приятно, так как мои сухари давно уже вышли. Я решил при этом рассчитать, какое количество зерна мне потребуется в течение года, чтобы сеять только раз в год.