Чтение онлайн

На протяжении всего этого года я часто вспоминал о земле, которую видел с противоположного берега моего острова. Отчего не попробовать добраться туда, думал я, и мысль эта прочно засела в моей голове.

Вот когда в моих воспоминаниях снова и снова всплывала широкая улыбка моего приятеля Ксури и наш вместительный баркас с косым парусом; будь у меня такой, я бы и до Бразилии добрался… В один из дней я отправился взглянуть на корабельную шлюпку, на которой экипаж нашего корабля так несчастливо пытался спастись во время злополучной бури.

Шлюпка лежала в нескольких милях от моего убежища – там же, куда ее выбросило море. Прибоем суденышко вынесло на песчаный пляж довольно далеко от берега и перевернуло вверх килем. Оно почти не пострадало, и если бы удалось его починить, у меня появилась бы возможность…

Глупец! Я потратил три недели на бесплодные усилия: сначала я пытался перевернуть шлюпку, а затем пробовал дотащить ее до края воды, хотя мог легко сообразить, что с подобной задачей мне в одиночку не справиться. И все же я нарубил в лесу толстых жердей, которые должны были служить рычагами, вытесал два катка и перенес все это на отмель.

Но сколько я ни тужился, сколько ни кружил вокруг шлюпки, то так, то эдак пытаясь с помощью жердей ее перевернуть, она стояла как вкопанная! Однако упрямство меня не покидало: я начал копать и отбрасывать песок с одного борта, подложив под него жерди, чтобы лишенная опоры шлюпка перевернулась сама. Трудился я как безумный. Тяжелая лодка наконец дрогнула, сдвинулась с места и с грохотом встала на киль; я поспешно отскочил, отирая грязной рукой пот со лба.

И что из того? Все равно я не мог даже сдвинуть ее с места, и уж тем более – даже представить себе невозможно! – перетащить к полосе прибоя.

Совершенно измотанный, я отправился домой, но мое желание пуститься в плавание не только не прошло, но еще больше окрепло.

План возник сразу – нужно самому смастерить лодку. Ведь строят же туземцы свои пироги почти голыми руками, а я нахожусь в гораздо лучшем положении, чем дикари. У меня в наличии самые разнообразные инструменты, дерево я выберу самое лучшее, все рассчитаю как полагается… да и без всего этого можно обойтись при желании… Мне казалось, что мой план, с виду легкий и простой, вполне осуществим, и я с такой страстью предавался фантазиям, что совершенно упустил из виду вопрос: а как спускать на воду мое судно? Мне даже не пришло в голову, что гораздо легче провести лодку, изготовленную из цельного ствола большого дерева, полсотни миль по морю, чем ее же протащить пятьдесят ярдов по суше до кромки воды.

Одним словом, здравый смысл меня покинул и я с воодушевлением принялся за работу, рассуждая примерно так: «Сперва сделаю лодку, а уж затем найду способ переместить ее к морю…» Первым делом, прихватив инструменты, я отправился на поиски подходящего дерева.

Мне повезло: я сразу нашел великолепную кедровую сосну – думаю, подобной не было даже у царя Соломона, строившего Иерусалимский храм из ливанского кедра, – однако мне пришлось затратить нечеловеческие усилия, чтобы одолеть это дерево. Три недели ушли только на то, чтобы подрубить ствол и повалить кедр на землю, еще две понадобились, чтобы отделить от него верхушку и сучья, а затем целый месяц я обтесывал могучий кряж, придавая ему форму пироги. Еще три месяца я выдалбливал лодку плотницким инструментом, отказавшись от выжигания сердцевины огнем.

Когда я закончил, моя благородная красавица пирога лежала на боку в лесу на пригорке, уподобившись остроносому голландскому башмаку-сабо. Отсюда до моря было более ста ярдов, и я был готов преодолеть любые трудности, только бы добраться до воды. В первую очередь я принялся снимать дерн и лишнюю землю, чтобы получился отлогий спуск, ведущий к бухте. Работа была каторжная, но я утешался мыслью о свободе, внушая себе, что просто так никому она не достается. Когда, по моему мнению, все было готово, труд мой оказался напрасным. История со шлюпкой повторилась: я не смог сдвинуть с места свою пирогу ни на дюйм.

Чуть не плача от бессильного отчаяния, я бросился рыть канал, ведь если лодку невозможно доставить к морю, то пусть тогда вода придет к ней сама! Но, копнув несколько раз, я остановился, окинул печальным взглядом большую пирогу, победоносно задравшую нос к небу, и горько усмехнулся. Горячность моя остыла; подсчитав в уме глубину и ширину канала, а также объем грунта, который может вырыть за день один землекоп, я понял, что мне понадобится добрый десяток лет для этой работы. Так и осталась моя первая пирога стоять на краю склона…

Наступила четвертая годовщина моей жизни на острове. Я встретил ее трудом и молитвой. Вечера я проводил в компании моего пса, попугая и гулящей кошки с многочисленным выводком. Как обычно в это время, шел дождь и пахло ванилью – где-то поблизости зацвел лунный кактус, чьи цветки распускаются и увядают за одну ночь. После казуса с пирогой гордыня моя пошла на убыль, поскольку я понял, что не надо желать большего, чем Господь дал тебе на сегодняшний день. Да и чего мне было желать, если я уже почти ни в чем не нуждался?

Я был хозяином острова и единовластно распоряжался целым царством. У меня не было ни врагов, ни завистников, как и не было искушений. Я сеял хлеб и добывал дичь ровно столько, чтобы хватало мне и моим животным. На острове водилось множество черепах, однако я лишь изредка убивал по одной, чтобы полакомиться нежным мясом. Здесь было столько леса, что можно было бы построить целый флот, и достаточно винограда, чтобы наполнить трюмы этих судов вином и изюмом… Но я ценил лишь то, что доставляло мне удовольствие и давало возможность чувствовать себя здоровым и бодрым. Причем в таких количествах, сколько требовалось для безмятежного состояния духа. Мне помогали в этом природа, труд, опыт и долгие размышления в одиночестве.

Иногда, глядя на горстку золота и серебра, взятого в капитанской каюте на корабле, я спрашивал себя: зачем этот ненужный хлам? Я готов все до гроша отдать за десяток трубок для табака или ручную мельницу, чтобы молоть выращенное мною зерно. Мне бы не помешали шестипенсовый пакетик семян репы или моркови, пригоршня гороха или бобов. А уж половину серебра я бы точно заплатил за бутылочку чернил… Мне и в самом деле не хватало привычных в прежней жизни мелочей, но я научился смотреть на такие вещи проще, легко отказывая себе во многом. Я научился во всем в первую очередь видеть светлые стороны, а уж потом темные, и помнить о том, что у меня есть, а не о том, чего я лишился.

Вслед за сухарями кончились чернила, и с невозможностью продолжать записи в дневнике я долго не мог смириться. До поры бумага и перо были моими единственными собеседниками на острове, и это давало мне возможность не только сохранить дар связной речи, но и не опуститься до дикости. Но я не забывал про Библию и старался не пропустить ни одного воскресного дня, чтобы не почитать великую книгу.

Одежда моя также начала приходить в негодность, белье износилось. Правда, оставалось около трех дюжин матросских клетчатых рубах, которые я берег как зеницу ока. Дело в том, что в здешнем климате я мог бы обойтись и без одежды, но рубахи позволяли легче переносить адскую жару, которая иногда обрушивалась на остров. Лучи тропического солнца сжигали открытую кожу до волдырей, а ткань защищала мои руки, плечи и спину – ведь никаких целебных бальзамов, кроме козьего жира, у меня не было. Под таким солнцем нельзя было расхаживать с непокрытой головой – потом меня мучила сильнейшая мигрень. Для более прохладной погоды годились и матросские фуфайки, но их у меня было всего несколько штук.