Чтение онлайн

— Людей-то посовестился бы! Мелешь, сам не знаешь чего.

Сват со сватьей кланялись Тимофею.

— Много довольны, сватушка. Теперь к нам просим милости!

А Василий, не видя, что отец стоит на крыльце, полосовал рубаху на себе.

— Хватит горб гнуть! Своим хозяйством хочу жить! Так и скажу прямо ему: давай мне лошадь, корову, избу…

Неожиданно трезвея, Мишка схватил брата за плечо.

— Больно много захотел, братан. А мы с Олешкой при чем останемся? Рази ж мы не наживали?

— Вы? — вскинулся на него Василий, смахивая с губ рукавом серую пену. — А много ли вы наживали, сопливики?!

— Кто? Я? — подпрыгнул Мишка. — На-ко, Олешка, подержи гармонь. Я ему сейчас…

Василий бросился к тыну выламывать кол.

— Тятенька! — отчаянно закричала Таисья, сбегая с крыльца. — Убьют ведь они друг дружку.

Прячась за спину Тимофея, сват со сватьей испуганно глядели на расходившегося зятя.

А Василий, выломив кол, кинулся было к Мишке, но Елизар удержал его, крепко обняв сзади вокруг пояса. С налитыми кровью глазами Мишка тоже рвался в драку из Алешкиных рук.

Не сходя с крыльца, Тимофей глядел исподлобья на сыновей помутневшим взглядом, выжидая чего-то. Мать спустилась с крыльца, спокойно приказала снохе:

— Неси воды.

Когда Василий, вырвавшись из рук Елизара, кинулся с колом на Мишку, она ловко ухватила его за ногу, и тот ткнулся лицом в траву.

Подбежала Таисья и вылила мужу на голову полведра воды. Он сел и заплакал, жалобно моргая глазами.

— Это как же?! Родной брат, а?! Руку на меня поднял! Н-ну, Мишка, я тебе этого не забуду. Ведь родной, а с кулаками на меня, а?

Пока бабы уводили Василия домой, Мишка невесть с чего полез драться на Алешку. Должно быть, из-за того, что тот удерживал его давеча от драки с Василием.

Но за Алешку вступилась взявшаяся откуда-то Парашка. Закрыв его собой, как курица цыпленка от ястреба, она встретила Мишку таким визгом и так жутко посмотрела на него своими цыганскими глазами, что тот попятился. А потом побрел прочь, держась за изгородь.

— Тимофей Ильич! — в пьяном восторге кричал уже с дороги Елизар, подражая командиру. — Дисциплины не вижу! Почему такая распущенность? Кто здесь у вас командир?

И хохотал, вскрикивая:

— Ой, не помереть бы со смеху!

Тимофей с крыльца говорил свату со сватьей:

— Уж вы извините, гости дорогие! Не привыкли у меня к вину ребята. Не умеют во хмелю себя соблюдать.

Уйти от отца Василий задумал еще с весны, да все не решался заговорить с ним о разделе; крутенек характером и тяжел на руку был родимый батюшка, коли не в час ему слово молвишь.

Но чего трезвый не скажет, то пьяный развяжет. Так и случилось с Василием в праздник. А на другой день, проспавшись, понял он, что ходу назад теперь нет. И когда начал отец суровый разговор с ним о вчерашней ссоре, Василий, головы не поднимая, сказал сухо:

— Давай, тятя, расходиться.

Отец умолк, оторопело глядя на него покруглевшими глазами. Опустившись на лавку, визгливо кашлянул, полез растерянно всей пятерней в бороду.

В доме сразу стало тяжело и тихо, как при покойнике. Мать, опершись на ухват, молча плакала около печи, Таисья с каменным лицом бесшумно убирала со стола; даже Мишка с Алешкой и те присмирели, забравшись с ногами на голбец.

Ни на кого не глядя, Василий оделся и сходил за уполномоченным деревни Синицыным.

— Ты уж, Иван Михайлович, будь у нас свидетелем при разделе, чтобы все справедливо было, по-хорошему… — говорил Тимофей, наливая ему рюмку вина.

Выпив угощение, Синицын вытер густые черные усы ладонью и неожиданно выругал всех:

— Не дело задумали! Чего бы вам не жить пока вместе-то? Али бабы взбаламутили?

— Хочу сам хозяйствовать! — заявил Василий.

Невесело усмехаясь, Синицын пожалел его:

— Ужо хватишь горького до слез!

Пока переписывали и оценивали имущество, споров не было. Но когда начали делить его по душам, Василий с обидой и гневом сказал отцу:

— Не по совести, тятя, поступаешь! У меня баба на сносях, а ты мне две доли только даешь.

Синицын шевельнул усами, пошутил горько:

— Надо было поспешать ей к разделу-то.

И строго объяснил:

— На младенцев, которые в утробе, ни имущества, ни земли не полагается.

А отец чужим голосом сказал:

— У меня вон еще двое, кроме тебя. Об них я тоже думать должон.

Василий сел на лавку придавленный, опустив голову. Больше он ничего не говорил и уже безучастно следил за разделом. Не споря, согласился взять старого Бурку, корову, лес на избу, амбар, старый плужок и борону.

Выходило — новому хозяину и жить негде, и скотину некуда девать.

Только сейчас понял Василий, что затеял не шутейное дело. Взглянув на плачущую Таисью, еще ниже опустил голову.

Составили раздельный акт. С отчаянной решимостью Василий подписал его первым.

— Ну вот, — вставая, угрюмо сказал Синицын, — еще бедноты в деревне прибавилось.

И вышел из избы, не прощаясь.

Утром Василий, осунувшийся за ночь от новых дум и забот, долго сидел в углу на голбце, не говоря ни слова, как чужой. За завтраком, чувствуя, что ест не свое, хлебнул две ложки супу и вылез из-за стола.

Когда отец тоже поднялся с лавки и начал собираться в лес рубить жерди, Василий вдруг совсем мирно сказал ему:

— Я, тятя, уехать надумал. Сказывают, народу нонеча много требуется в отъезд, заводы строить…

Мишка с Алешкой разом положили ложки и, разинув рты, с любопытством и завистью уставились на брата, а бабы так и оцепенели. Тимофей присел рядом с Василием, хмуря в раздумье лоб.

— Насовсем али как?

— Там видно будет. Как поживется. Может, и насовсем.

— Не думаешь, стало быть, хозяйствовать?

Василий криво усмехнулся.

— С чем хозяйствовать-то? Ни избы, ни двора. Пока обзаведешься, грыжу наживешь.

— Пошто делился тогда?

Василий промолчал.

— Один поедешь али с бабой?

Просительно заглянув отцу в лицо, Василий неуверенно сказал:

— Кабы твое согласие, пусть бы Таисья у вас пожила пока…

— А поедешь-то с чем?

— Хлеба мешка три продать придется, а то корову…

Подпоясывая холщовый пиджак кушаком, Тимофей выругал сына:

— Только худые хозяева хлеб с осени продают. Да и корову отдавать нельзя — она стельная.