Чтение онлайн

И, будто бы к слову пришлось, стал рассказывать, о чем вчера люди на собрании толковали и что порешили. Сначала Соломонида слушала его путаный рассказ с интересом, потом недоуменно уставилась на мужа, а под конец даже ухват выронила.

«Вроде с утра-то в рассудке был!» — испуганно вглядываясь в мужа, думала она. Но видя, как спокойно принялся Тимофей Ильич за блины, ничем не проявляя больше своего безумия, успокоилась и поняла, что говорил он истинную правду.

Подняла с пола, как во сне, ухват, сунула его в подпечек и растерянно застыла на месте с опущенными руками. Потом уж опамятовалась. Сказала сердито:

— Дураки!

Тимофей только было рот открыл, как Соломонида села против него на лавку и, подперев щеки руками, спросила тихонечко:

— И кто же все это у вас там придумал?

Опуская голову под ее гневным взглядом, Тимофей сказал невнятно:

— Кто, кто? Не я же! Сам председатель…

— Ну, ну! А у тебя где язык был? И как же ты, бессовестный, мог такое допустить?

Тут Соломонида не выдержала, заплакала:

— Господи, и за что мне такое наказание!

Тимофей уронил на сковородку недоеденный блин, вышел молча из-за стола.

— Да как же я теперь на люди покажусь, — горевала Соломонида. — Сроду чужого ничего не брала, а тут, выходит, на чужое позарилась! Да что мы, нищие, что ли?

Вконец расстроенный, Тимофей плюнул в сердцах и полез на печь. До обеда он и голоса не подавал, кляня себя, что напросился сам на колхозные хлеба. Не встал бы Тимофей и обедать, наверное, кабы встревоженная Соломонида не позвала его:

— Вставай-ко, старик, не выливать же мне щи-то! Да не расстраивайся шибко. И не то переживали. Бог милостив, переживем и эту беду.

Первая неделя «в коммунизме» показалась Тимофею за год. От скуки подшил он старухе валенки, сделал новую ручку для сковородника, запаял прохудившийся подойник. Надо было бы, конечно, сходить в лес, вырубить оглобли для двух телег. Давно просил его об этом бригадир. Да как теперь пойдешь? Неловко. Увидит вдруг председатель, скажет: «Ты что же, Тимофей Ильич, постановление нарушаешь? Тебе отдых даден, а ты томошишься. Нехорошо. Уважение надо к народу иметь». Так и не ходил Тимофей не только в лес, а даже на улицу.

Прошло еще две недели — одна другой тоскливее. И тут Соломонида сказала ему:

— Сходил бы в лавку, старик. Сахар весь вышел, да и чаю осталось немного.

Обрадовался Тимофей. Стал надевать стеганку, а у ней пуговицы нет, да и вата из локтя в дыру лезет.

— Хоть бы зашила, старуха, — осерчал он. — На люди ведь иду!

Взяла у него Соломонида стеганку, потрясла, потрясла в руках, бросила на голбец.

— Надевай пиджак новый! Куда его бережешь? А стеганку не носи больше, вся в заплатах. Срам один. И ушивать не буду.

Привык Тимофей к стеганке, да и пиджак жалко: такой хороший пиджак, совсем новый, Василием подаренный, только по праздникам и надевал его Тимофей.

— В одной рубахе пойду. Не мороз.

Народу в магазине оказалось немного. Отпустил ему продавец Гущин Костя сахар и чай, спросил:

— Еще чего требуется, Тимофей Ильич?

Тут и увидел как раз Тимофей на полке новую зеленую стеганку.

— Ну-ка покажь!

Повертел, повертел в руках. Хорошая стеганка!

— Взять, что ли, Константин?

— Бери, Тимофей Ильич.

Надел ее Тимофей. Таково ладно сидит, красиво.

— Возьму, пожалуй. В ней можно и на люди выйти.

— А на люди у меня еще лучше есть, — оживился Костя. — Из черного сатину. Все равно что фрак. Вот, гляди!

И снял с полки другую стеганку. Оглядел и эту Тимофей, помял в руках, примерил. Уж больно хороша!

— Бери обе! — настаивал Костя. — Зеленую в будни будешь носить, по хозяйству. А в черной хошь в Москву поезжай. На нее уж тут сегодня Ефим Кузин зарился, да денег у него с собой не случилось, а то бы взял.

И до того заговорил Тимофея, что тот сдался:

— Давай обе. На всю жизнь теперь одет буду.

Сунул ему Костя книжку какую-то:

— Распишись.

Тимофей расписался, дивясь новому порядку в сельпо, взял квиток, полез в штаны за деньгами. А Костя и руками замахал:

— Ни-ни, денег с тебя не возьму, Тимофей Ильич! Приказ есть от председателя — отпускать бесплатно. Расписываться только будешь для отчета моего, и все дело. Да, может, еще что приглядел? Бери за одно уж! Вон ситец есть темненький с мелким узором, старушечий. Туфли можешь также Соломониде приобрести. Модельные ей ни к чему, а парусиновые для лета как раз. Могу вот велосипед предложить, ежели желаешь. А что? В городе, вон глядишь, иной старик, подобный тебе, столь ходко на велосипеде шпарит — и борода набок…

До этого думал Тимофей, что шутил Роман Иванович на собрании насчет бесплатного товара, а выходит — правда!

— Да возьми хоть на платье старухе! — не отставал от него Костя. — Не нравится темный ситчик, могу предложить цветастый, повеселее.

Тимофей отговорился хмуро:

— Куда ей такой? Не девка ведь. Да сказать тебе правду, два новых сарафана в сундуке у ней лежат. Снохи коего году подарили. Ты бы лучше газетку дал стеганки завернуть, а то неловко по улице нести. Дорвался, скажут, до дарового, вон сколько хапнул!

А Костя смеется и так сердечно говорит:

— Не сомневайся, Тимофей Ильич. Тебе по приказу положено. Роман Иванович заходил уж ко мне. При всем народе интересовался, почему в магазине ничего не берешь которую неделю. Поругал меня даже: «Ты, говорит, Константин, гляди у меня. Чтобы, говорит, Тимофею Ильичу ни в чем отказу не было…»

Не успел Тимофей порог дома переступить, Соломонида с расспросами, чего в лавке есть, все ли купил, что было наказано.

Как увидела стеганки и руками всплеснула:

— Деньги ты не жалеешь, старый! Куда тебе две, солить, что ли?

А когда узнала, что даром принес, и слова не дала выговорить.

— Сейчас же неси одну обратно. Из ума ты выжил! Что люди-то скажут? Совести, скажут, у тебя нет, пожадился на чужое добро. Да ступай в лавку задворками, чтобы, не дай бог, не увидел кто… Экой срам-то, господи!

Хлопнул Тимофей дверью, выскочил на крыльцо. Огляделся, как вор, не видит ли кто. Задами вышел за деревню, а когда поравнялся с магазином, перелез изгородь на усадьбе Елизара Кузовлева и картофельной межой вышел к магазину. Костя уже запирал магазин на обед и немало удивился, увидев Тимофея. Вынул из пробоя замок, собираясь вернуться в магазин.