Чтение онлайн

Положение мое было незавидным. До сих пор не удалось продвинуться ни на шаг в расследовании. У всех подозреваемых алиби — сразу после выстрела они видели друг друга. Дальше. Четвертый. Откуда он взялся среди ночи? Допустим, что Тимур каким-то образом понял, что за ним следят, возможно, у него были основания кого-либо опасаться. Возможно, он еще раз увидел Четвертого, выглянув перед сном в окно, и узнал. У них были какие-то личные счеты, поэтому будить Арсена не имело смысла. Тимур взял ружье, патроны и тихонько вышел… Все складно, но слишком уж напоминает сюжет из кинобоевика. И самое существенное — если так уж необходимо убить человека, то вовсе необязательно выслеживать его в горах. В городе все это можно проделать без лишних хлопот, но даже в горах, даже ночью, когда плохая видимость, необязательно стрелять в упор!

И еще… я прекрасно понимал, что нельзя верить до конца Таниному рассказу. Очевидно, что она не договаривает, по какой-то серьезной причине не хочет сказать всего, может, попросту чего-то боится. Ну, а если так. Бояров спал. А Тимур, Арсен и Таня, выпившие, возбужденные, дурачась, взяли ружье, кто-то нажал курок. Случайное, непреднамеренное убийство. Очень на то похоже. Из троих случайно нажать спусковой курок могла только девушка. Мужчина такую оплошность допустить не мог, даже если учесть состояние опьянения. Что за чушь! Совсем голова отказывается работать. Дурачиться, положим, они могли, но зачем для этого заряжать ружье?

Окончательно запутавшись, я умылся, затем снял рубашку и, поливая на себя из кружки, обтерся до пояса. Захотелось поплескаться в нарзане, отвлечься от неотвязных мыслей, но, посмотрев на часы, я заторопился. Необходимо было еще раз поговорить с Бояровым, тем более что у меня появилось несколько интересных вопросов к нему, затем, пока не стемнело, осмотреть скалу, где девушка увидела неизвестного.

Бояров сидел на траве, курил трубку и смотрел на вершины гребня. Любопытно, о чем можно размышлять с таким восторженным выражением на лице? «Лирические раздумья — сквозная тема поэта», так, кажется, написано в книге, вернее в предисловии.

Я свистнул, и собаки, дремавшие возле Боярова, подняли головы и замахали хвостами. Быстро же они привыкают к чужим, вот что я упустил из виду!

Первым подбежал Эльбуз, огромный волкодав с длинной шерстью, бросился на грудь, обдав горячим дыханием, затем принялся как сумасшедший бегать кругами, хватая Таню за джинсы.

Она присела на корточки, Эльбуз вильнул хвостом и, поскуливая, ткнулся мордой в колени.

— Какой же ты дурачок! — рассмеялась Таня. — С такими челюстями стыдно прислуживать.

Я отвернулся, мне не понравилось, как она сказала, и тут же опомнился — как раз для того, чтоб слушать и стараться понять хоть что-нибудь в этой истории, меня и доставили сюда вертолетом.

— Люди молодые! — Бояров помахал рукой. — Нарзанчика отведать можно?

— Идите, — хмыкнула Таня. — Пообщайтесь с поэтом.

Переложив канистру с нарзаном в другую руку, я невольно ускорил шаг. Мне не терпелось поговорить с Василием Терентьевичем.

Бояров пил с чувством, восторженно тараща глаза и как бы приглашая разделить его радость.

— Уфф! — выдохнул он, оторвавшись от канистры. — Каков напиток! А воздух… нет, уважаемый, не верю! Вот сижу, смотрю и глазам своим не верю. Красота какая! И никого, ни души — на километры. Да вы не смотрите так, поймите меня… Ах, да! Этот ужасный случай, ужасный… Но я сумел перестроиться.—

Он рассмеялся, но тут же смутился, кашлянул раз, другой. — Поэты, знаете ли, импульсивны и впечатлительны, несмотря на возраст. Хотя вся эта история… ох-хо-хо! Досадно, когда вот так — молодой, в расцвете сил…

— Василий Терентьевич, а что вы можете сказать о Тимуре?

— Ну, что тут скажешь? О покойниках трудно говорить.

— И все-таки. Он ведь вам не понравился.

— Да, вы правы. Не по возрасту холоден и равнодушен к жизни, а главное — чрезмерная самоуверенность в суждениях. Я вчера был в прекрасном настроении, читал свои стихи, а он сидит в сторонке и камешки подкидывает — жонглирует. Я спрашиваю, мол, стихи не любите? А он небрежно так — люблю, но не выношу пустословия. Это, простите, я пустослов? Мои книги… я лауреат, да и не в этом дело. — Он досадливо покачал головой. — Трудно судить, всего один вечер знакомы. Нужно быть объективным, а я не могу! У меня дочь, а он такими глазами смотрел на нее… Танюшка-то еще глупенькая, не понимает всего, вот я и стараюсь по возможности быть рядом, эту поездку организовал… Сколько сил пришлось затратить! Тут еще жара, больное сердце, да попал в метро в эти… часы «пик». Эх-хе-хе! Я согласен, человек — венец творения и звучит, разумеется, гордо… но когда человеков этих толпы, и все спешат-бегут… трудно остаться оптимистом, знаете ли.

— Обязательно оптимистом?

— Безусловно! Поэт должен быть оптимистом. Обязан! Даже если пишет невеселые стихи, даже если жизнь не сложилась. Иначе не напишутся стихи. Да вы присаживайтесь.

Бояров зачем-то подвинулся и стал раскуривать потухшую трубку. Я сел рядом, положив руку на подбежавшего Эльбуза, достал из заднего кармана пачку сигарет, подумал и отложил в сторону — курить не хотелось.

День незаметно клонился к вечеру. Еще яркое солнце косым золотистым светом цеплялось за вершины, а внизу, в ущелье, сгущался мрак, из расщелин выползал туман, оседая на склонах. Горы на глазах теряли рельефность, становились плоскими, нарисованными на гигантском полотне. Где-то далеко ухнула лавина. Эльбуз зарычал во сне, дернулся всем телом и поднял голову.

Я поднялся и пошел к скале, возле которой Таня увидела неизвестного. Собаки побежали за мной, и пока я метр за метром обследовал траву и кустарник возле скалы, с недоумением наблюдали за мной. Особенно пришлось им по душе, когда я передвигался на четвереньках. Эльбуз даже попытался затеять со мной игру.

Единственное, что удалось обнаружить, была белая пуговичка с перламутровым отливом. Я сразу вспомнил белую кофточку, в которой Таня была утром. Да, верхняя пуговица на ней была оторвана.

Бояров сидел на том же месте, глядя на красный диск солнца, медленно опускавшийся к гребню. Я сел неподалеку, посматривая в сторону коша, где Арсен складывал в поленницу дрова. Много же он их сегодня нарубил. Да, неплохой способ отвлечься. Неподалеку от изгороди прохаживался вороной жеребец, привязанный к невысокому столбу. Арсен подошел к нему, положил руку на гриву, что-то сказал и посмотрел в мою сторону. И я вдруг понял, что последний разговор у меня будет с Арсеном Юсуфовичем Кусейнаевым, и ощутил приятное возбуждение — верный признак того, что дело продвинулось. Во всяком случае, множество версий мной были отброшены, остались две, и теперь главное — сработать четко. Малейшая оплошность — и можно все начинать с начала.

— Василий Терентьевич, — сказал я. — Вы уверены, что проснулись от выстрела? Всйомните хорошенько. Может, вас разбудили?

Тут я заметил, что полог палатки неестественно топорщится. А вот подслушивать нехорошо, да и не умеешь ты, Танечка, этим делом заниматься, не научилась еще.

— Знаете, Александр Андреевич, — сказал Бояров, поморщившись. — Я вас, конечно, понимаю — служба и все такое… Но я уже все сказал!

— Вспомните, пожалуйста, это важно для следствия.

— Ну-ну… Проснулся я от выстрела, это точно. Хлесткий хлопок, я ведь охотник. Зимой, к примеру, на кабанов охотился. Но это так, к слову. Выстрел… Не знаю уж почему, но я испуга^ ея… а в самом деле, странно! Мало ли кто выстрелил? Проснулся и никак не могу сообразить, что к чему… по правде сказать, выпил немного лишнего. Да, запутался в спальнике, кое-как расстегнул «молнию». Тут уж Танюшка помогла, потом она взяла фонарик и вышла.