Родина (Огни - Разбег - Родной дом)
Шрифт:
«Что это… что? — подумал Пластунов и ужаснулся картине, которая представилась ему. — Я начинаю забывать Леночку… мою Леночку?..»
«Сегодня, 22 декабря, мы отправили телеграмму в обком: завод выполнил 268 процентов государственного плана. Потом весь день несмолкаемо звонили к нам из области, главным образом — корреспонденты областной печати, а также и центральной. На душе с каждым днем все легче, и можно дышать полной грудью, как будто действительно выходишь из ямы на белый свет. Пришлось и мне принять двух молодых журналистов. Ребята пытливые, но торопыги: «Расскажите в кратких чертах… технические достижения… работа агрегатов, станков, проценты…» Я ответил им: нет ничего яснее и убедительнее наших цифр, но пусть товарищи корреспонденты узнают живую историю наших более чем двух с половиной выполненных норм: пусть поговорят с бригадами Ланских, Нечпорука, Чувилева и многих других; пусть почувствуют, как день ото дня крепло и охватывало собой все звенья заводской жизни это неукротимое движение роста, когда люди шагают одним широким фронтом труда. И мощь его такова, что даже все отсталое, лежащее на земле, как сухой лист, поднимается, увлеченное этим ветром движения, выпрямляется, наливается соками жизни. Как, например, работает сейчас Никола Бочков — приятно смотреть! Человек как будто помолодел, в голосе появились уверенность и гордость. Долговязый Журавлев теперь его немного побаивается, хотя сам уже заметно поднялся и уже ни в «бурых», ни в «черных» не числится. А толстяк Семен Тушканов вчера сказал мне:
«Да, надо по жизни жить, а не по своей губе. Ты себе думаешь, что, пожалуй, тебя и не заменит никто, ан, нет, не так оно выходит: старый дуб трухлявится, а молодой рядом лист пускает!»
Вчера мы приняли кандидатом в члены партии сталевара Александра Нечпорука. Речь его, искренняя, порой с украинским лукавым юмором, заключала в себе выраженные в несколько наивной форме, но верные и содержательные мысли:
«Мастерство мое, руки мои, а сам я тот да не тот: чую в себе перемену большую. Когда человек в теплой хате сидит да хлеб с салом кушает — так это одна картина. А когда пришлось человеку на улице да под грозой очутиться, да ни тебе тепла, да ни тебе сала, — вот тут совсем у него иное выражение лица будет, и походка, и настроение!.. Что говорить, война большую хмару несет человеку! Но ежели бы у меня, к примеру, та хмара душу съела, не стоял бы я тут перед вами и не принимали бы вы меня в партию!»
Что чернее, что хуже «хмары» фашистского нашествия, а не съела та хмара нашей души! Вот отсюда все и идет!.. Сколько, например, уже писалось о технике военного времени, о новаторстве, о высоких темпах, а изначальное зерно всего этого именно в том, что душа наша оказалась сильнее «хмары». Собственно говоря, это и есть самое драгоценное из того, что мы называем опытом войны.
«Далеконько еще до красного дня!» — вздохнет иногда Михаил Васильевич.
Далеконько, а все-таки заглянуть в него хочется. Радость будет большая, но и трудности — по радости. Поднимать из-под пепла ту часть нашей земли, которую разорили и залили кровью фашисты, — это будет, по выражению Артема Сбоева: «Работа до седьмого пота, а разница с нынешней — только что не стреляют!» Сейчас перед нами работа, размах которой кажется многажды выше сил одного среднего человека. Но в коллективе, вдохновленном единой, большевистской волей и сознанием, сила каждого среднего человека просто сказочно возрастает, — так человеческий труд, во имя любви к нашей Родине и славы ее, становится мощным двигателем истории. После войны историческая задача нашего труда встанет перед нами все выше и шире, и мы, опять работая крепко и бессонно, поднимем и ту возвращенную нам битвой мирную эпоху.
Я опять подумал о своем преемнике. Послушай, товарищ! Ты мне чаще всего представляешься молодым, нетерпеливым, полным уверенности и энергии, при помощи которых, как тебе кажется, можно будет без особого труда одолевать все преграды. Тебе думается, что приобретенные тобой знания также окажутся главным, решающим условием твоих успехов. Далее, ты будешь стараться все и всех во-время «согласовывать», в порядке точного и добросовестного понимания «долга службы». Но представь себе, всего этого перечисленного мало!.. Все это может остаться только прекрасными слагаемыми, которые, тем не менее, дадут невыразительную сумму! Хорошими «службистами» быть нам мало, дорогой друг! Ты тогда почувствуешь под ногами твердую почву, когда вглядишься, вчувствуешься в жизнь завода именно как в живой, вечно движущийся, полнокровный, могучий, но в высшей степени чуткий организм! Изучай людей — повелителей машин, людей-мастеров, изучай сильных и слабых, входи в их жизнь не как любопытный наблюдатель, а как друг, который видит дальше и шире и хорошо знаком с жизнью государства. Заводский патриотизм — дело похвальное, но не забывай, что завод твой, как звезда на небе, движется по общегосударственной орбите, — и да не будет он играть жалкую роль камня при дороге! Но и в те минуты, когда ты чувствуешь, что заводская жизнь идет на подъем, не успокаивайся и в других не поддерживай самодовольства и не верь рахитичным душам скептиков, что главное свойство большевистского руководителя — только критиковать. Нет, мы никуда не годились бы, если бы, при помощи критики, не умели утверждать и совершенствовать все, чем мы владеем. Думай, мечтай всегда о совершенствовании большевистского руководства. Большевик-руководитель и многогранен и един в то же время: политик-реалист и мечтатель, хозяин и командир, философ и исследователь, психолог и советчик, друг, строгий и верный, современник, всегда ищущий в человеке новое, передовое и верящий в то, что именно это, в конце концов, и решает дело. Ты, возможно, скажешь, что чем больше требования, тем больше возможностей ошибиться. Что ж, если ошибся, умей ответ держать. Командир корабля, отправляясь в плавание, знает, что в море его ждут бури и всякие другие неприятные неожиданности, но скажи: разве из-за этого он меньше любит море?..
Сергей Журавлев недавно спросил меня:
«Все робим да робим, товарищ парторг. Когда роздых будет? Отдохнем-то когда, всласть чтобы?»
Я ответил, что после войны, конечно, отдыхать будем — и лучше, чем сейчас, но валяться на печке под тулупом — такой мерзости ни жизнь, ни совесть наша не позволят. Так как разговор наш шел в перерыве во время общезаводского собрания, на этот вопрос пожелали ответить и другие — и, по-моему, хорошо ответили: если бы до войны мы крепко не поработали, нечем нам было бы сопротивляться, чтобы потом побеждать. А если бы «упали в пропасть, так и всему миру была бы гибель неминучая!» — как заключил Иван Степанович Лосев. Тут Ланских добавил:
«Если бы мне за кучу золота легкую да беззаботную долю предложили, я бы выбрал свою родную долю: советскую, русскую! Другой мне не надо».
Эта «доля» и есть наш высокий исторический путь, свободной волей выбранный… И вот еще почему мы обязательно победим!»
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ЛЕСОГОРСКАЯ БИТВА ПРОДОЛЖАЕТСЯ
После митинга тысячи людей устремились на обширную площадь перед сборочным цехом. С конвейера готовился сойти последний танк, завершающий выполнение заводом трех норм государственного плана.
В морозном ночном воздухе звонко раздавались голоса, смех и шутки.
— Посмотрим, посмотрим на нашего именинника!
— Именинник грозный, что говорить — тяжелый танк Костромина!
— Сейчас вот он мимо нас пронесется во всей своей красе…
— А потом прямо с ходу будет гитлеряков давить!
— Прежде всего — на Сталинградском фронте!
— Словом, товарищи, поздравляю вас с новым годом!
— Что рано как? Сегодня только тридцатое.
— Да от тридцатого-то уж с гулькин нос осталось — двенадцатый час ночи.
— Эх, головушки, о чем спорить-то? Вот и хорошо, что ныне еще тридцатое декабря.
— Почему хорошо-то?
— Так мы же за тридцать первое, за целый-то день, глядишь, еще один-два процентика сверх трехсот подкинем!
— Это дело, дело!
Заливчатый бригадирский свисток в цехе заглушило грозное рычание машины. Тяжелый танк, белый, как полярный медведь, высоко вздыбясь, уже шел к широко распахнутым воротам цеха. Ослепительные лучи «юпитеров» с разных сторон ударили в многотонное тело танка, когда он вздыбился уже на пороге. Живой, огромный, он вынесся на просторную площадь, залитую огнем. Словно корабль в бурю, вздымаясь своим белым бронированным телом, поблескивающим в золотых потоках света, танк с неожиданной легкостью сделал одну за другой несколько «восьмерок». Голубые снежные вихри летели из-под его гусениц, тяжелое рычащее дыхание машины заставляло дрожать декабрьский воздух. И вдруг, будто разъярясь для беспощадного прыжка, танк круто рванулся и понесся вперед, все дальше и дальше…
— Ура-а! — восторженно крикнул звонкий голос Игоря Чувилева, и многоголосое «ура» загремело вслед скрывающейся из глаз боевой машине.
— А ведь красиво получилось! — произнес сочный басок Михаила Автономова.
Пластунов только сейчас заметил слева от себя светлорыжую пышную его шевелюру: Автономов, подняв шапку, раскланивался с кем-то. Его голос звучал подчеркнуто-приветливо:
— Добрый вечер, глубокоуважаемая Соня!
— Здравствуйте, товарищ Автономов. Простите, сразу не узнала вас, — ответил спокойный голос Сони Челищевой.
Она стояла неподалеку, тоже слева, в первом ряду многолюдного круга. Пластунову было ясно видно ее разрумянившееся лицо в темной рамке падающих петельками русых кос.
— Я говорю: красиво ведь получилось! — повторил Автономов и, смело обойдя кого-то, очутился рядом с Соней.
— Слышите, как наше общее детище рычит за рекой? И ваше также детище, глубокоуважаемая Сонечка! — и он рассмеялся своей шутке, заглядывая в лицо девушки.
Пластунова что-то больно кольнуло в грудь. Он вспомнил все случайно слышанное об Автономове. Способный парень, характер покладистый, но непостоянный; зная, какое впечатление производит его внешность на девушек, держится очень самоуверенно, легко завязывает кратковременные романы и так же легко выпутывается из них.
«Лесогорский обольститель!» — подумал Пластунов, невольно любуюсь его рослой, стройной фигурой и красивым, свежим лицом.
«Ведь он, кроме всего прочего, еще и «премьер» клубного драмкружка, главные роли молодых героев всегда играет… вот сколько у него шансов на успех!»
Пластунову вдруг показалось чрезвычайно важным услышать, что отвечает Соня Михаилу Автономову, но кругом уже шумели и расходились понемногу. Соня, также собираясь уходить, рассеянно кивнула Автономову. Но он пошел с ней рядом, ловко изогнув стан и смотря сверху вниз на ее легкую фигурку в коротковатом пальтеце. У Пластунова вдруг перехватило дыхание, и он двинулся за этой парой, чего-то боясь и завидуя этому стройному молодцу с его вкрадчивым голосом и пышными волосами, которые светились в темноте.
— Очень редко можно видеть вас, — бархатно басил Автономов. — Ни на катке, ни в кино не бываете…
— Некогда, — кратко бросила Соня.
— Простите, но молодость пролетит, как сон… ею надо пользоваться….
— Каждый понимает это по-своему. Будьте здоровы… Мне сюда, — и Соня, кивнув, быстро отошла влево.
«Та-ак! — уже весело подумал Пластунов. — Не на ту напал, красавец! Не захотела она тебя слушать, не такая это девушка, чтобы попасться тебе на удочку!»
Он торжествовал втихомолку, провожая глазами белую шапочку, которая, как улетающая снежинка, мерцала во тьме. Вдруг ему почудилось, что Соня сейчас обернется, увидит его, прибежит к нему, обнимет, прижмется к его щеке пахнущим морозной свежестью лицом.
Сердце в нем жарко заколотилось. Он остановился. Но белой шапочки уже не было, только слышался хруст снега под быстрыми шагами Сони. Нет, она не заметила его и не почувствовала, что он шел за ней, да она и не думала о нем!
«Фу, как это глупо и бездарно с моей стороны… Мне же сорок лет, а ей… Если бы ей как-нибудь открылось сейчас, что я о ней думаю, как она поразилась бы и, пожалуй, даже не поняла бы, что со мной…»
В заводском его кабинете было тепло и тихо. Пластунов сел за стол и вынул из кармана записную книжку. Оттуда с карточки вдруг глянули на него смеющиеся глаза Елены Борисовны. В груди его стало больно и тревожно, как будто он обманул ее.
«Леночка моя… прости…» Он с ужасом чувствовал, как далеко все то, чем он жил еще год назад, когда жива была жена. Да и долгие счастливые годы его жизни с женой виделись ему как цветные камни, упавшие на дно реки. Они лежали неподвижно, вросшие в песок, а краски и формы их таяли и струились куда-то, смешиваясь с течением прозрачной и неустанно бегущей воды.
Пластунов положил голову на руку и шумно вздохнул. В груди его будто что-то раздалось, отпустило его, вдруг захотелось выйти на лицу, под ночное небо с крупной солью звезд, дышать сухим морозным воздухом и представлять себе, что сероглазая девушка, напоминающая чем-то жену, идет рядом с ним.
«Напряжение последнего времени сейчас отпустило меня, — понял Пластунов. — Соня… это жизнь, да… живая жизнь…»
Он заходил по комнате. Знакомая тоска, напоминающая нудную зубную боль, и очарование живой прелести, которую он мог видеть каждый день, противоречиво, но несвязно сливались вместе.
В эту минуту в дверь постучали. Вошел Пермяков и тяжело опустился на стул.
— Что случилось, Михаил Васильич? — испугался Пластунов.
— Не могу больше один терпеть…
Директор медленно поднял голову и посмотрел на парторга мутным, измученным взглядом.