Чтение онлайн

За те месяцы, пока живот твоей жены тихо растет, привыкаешь к ее беременности настолько, что когда выясняется, что нужно ехать в роддом, удивляешься: «Зачем это? Вроде и так все в порядке». И когда мы с Катиной мамой отвезли ее в роддом, на меня накатило ощущение безмерного удивления и неожиданного одиночества. Вот он, «день икс», и я сижу в роддоме под дверью операционной. Самое скверное в ситуации, когда ты ждешь, пока твоей жене сделают кесарево, это то, что ты не можешь ни к чему быть готовым. Сперва врачи долго тянут: «Доктор, уже делают операцию?» – «Нет, пока только палату моют». – «А сейчас?» – «Сейчас пока обезболивание будут делать». – «Ну что, уже делают?» – «Да нет, пока инструменты только готовят». И только ты расслабишься и подумаешь, что еще полчаса можно сидеть спокойно, поскольку от тебя ничего не зависит, как тут же нянечка пробегает мимо, неся на руках… ОРУЩЕГО! ВСЕГО В КРОВИ! МАЛЕНЬКОГО И СМОРЩЕННОГО! ТВОЕГО РЕБЕНКА!

Крик был так пронзителен, что звенели баночки рядом со столиком. «Это Маша», – понял я. Затем другая нянечка пронеслась с другим ребенком, почему-то совершенно безмолвным и даже с закрытыми глазами.

– Почему она молчит? – испуганно прошептал я.

– Спит! – весело отвечала медсестра. Девочку положили на столик, дали ей подышать кислородом из трубки и включили музыку. Лида проснулась и издала ленивый звук: мол, хотели плача, так вот вам плач. А потом улыбнулась.

– Веселая девушка будет! – пообещала медсестра.

Выяснилось, что, когда нетерпеливая Маша, не дождавшись начала операции, начала прорывать пузырь в животе, Лида попросту дрыхла, дожидаясь, пока за нее сделают всю работу. Эта разность характеров у наших детей проявляется и спустя годы: Лида невозмутима, как каменная стена, а по утрам ее даже пушкой не разбудишь, Маша плачет по каждому поводу и встает вместе с жаворонками.

Когда жена лежит в роддоме вместе с двумя детьми, поневоле начинаешь ощущать себя маленькой надземной частью айсберга. Оказывается, ты отец большого семейства – но пока никто об этом не знает, а главное – ты сам этого не можешь представить. Потому что ездить в роддом смотреть на двух красных карапузов, спящих в прозрачных кувезах, – это совсем не то же самое, что вставать к ним ночью каждые полчаса и, склоняясь в молитвенной позе над кроватками, совать обеим по бутылочке. Поскольку дети спали плохо и, как правило, своим криком будили друг друга, пришлось выучиться этому «кормлению по-македонски», с двух рук одновременно. Помню, как однажды, чтобы их убаюкать, я полтора часа подряд, без остановки пел им песню Псоя Короленко про еврейскую свадьбу.

После того как в нашем доме появились две деревянные кроватки с глазастыми карапузами, жизнь наша полностью перестроилась. Исчезла прежняя свобода маневра: захотел – поспал, захотел – съездил в кафе, с друзьями посидел. Шалишь, брат: а посиди-ка ты дома, а не поспи-ка ты полночи, пока жена отсыпается, а поработай-ка ты дома под яростный крик в два голоса. Однако надо сказать, появление детей мобилизует: за первый год их жизни я, неожиданно для самого себя, сумел написать текст диссертации, к которому до этого безрезультатно приступал не один год.

Итак, у нас началась действительно взрослая жизнь. Что это такое? Для себя я сформулировал это предельно кратко, всего в нескольких пунктах. Взрослая жизнь – это время:

– когда знакомых выбираешь преимущественно среди людей, у которых дети того же возраста, что и у тебя;

– когда время твоего возвращения домой определяет уход няни;

– когда работа становится единственным местом светской тусовки, обмена новостями, отдыха и – что любопытнее всего – самой работы;

– когда ясно, что одно малопонятное слово из языка детей содержательнее, чем вся переписка всех взрослых блогеров мира за год, а политика и культура – детский лепет по сравнению с настоящим детским лепетом;

– когда начинаешь следить за тем, что говоришь, и б о дочки понимают и запоминают все гораздо быстрее и крепче, чем кто-либо вокруг;

– когда боишься окосеть из-за постоянной необходимости держать в поле зрения двух девочек, разбегающихся в разные стороны со скоростью пули;

– когда жизнь приобретает новый и прекрасный смысл, какого раньше не было.

Вот ради этого смысла, собственно, и вся затея. У меня случился момент истины через полгода после рождения близнецов, когда, отправившись играть в баскетбол на площадках МГУ (мое любимое времяпрепровождение в течение десятка лет), я случайно обнаружил в сумке, в кармане, где я обычно храню документы, маленький розовый носок. Как он туда попал, до сих пор остается загадкой – но вот уже три года я постоянно ношу его с собой.

Мама: Когда мы с Илюшей задумали родить еще ребенка, я не волновалась насчет себя: во время первой моей беспроблемной беременности двойней ни одно из моих опасений по поводу собственного хилого здоровья не оправдалось. И спина, которая болела с 13 лет, выдержала, и вся репродуктивная система сработала на ура, и гуляла я со своим нереально большим из-за двойни животом по два с половиной часа в день (и догуляла до 37 с половиной недель, то есть полностью доносила однояйцевых близнецов). Так что в своем организме я была уверена на сто процентов.

Мы не думали: а как же мы справимся?! Казалось, что если выдержали два бессонных года с двойней, то нам в принципе – море по колено. Мы просто очень хотели еще ребенка. Мальчика. Очень. Сначала захотела я – насмотревшись на фотографии только что родившегося племянника, – потом Илюша.

Позже мне объяснили, что у меня случился абсолютно нормальный очередной гормональный взрыв, которым объясняется появление вторых детей у большинства женщин (не случайно обычная разница между старшим и младшим – от трех до пяти лет).

Девочкам, когда я забеременела, было два года восемь месяцев. Они были шустрые, избалованные, домашние умненькие дети, которые постоянно, как и положено близнецам, конкурируют друг с другом за все: от любви многочисленных родственников до драного шнурочка, который мог и может вызвать двойную истерику на полчаса. Мы тогда спали все вместе – в огромной, надставленной тремя досками икейской кровати, и перед сном у нас был и есть традиционный час вечернего бешенства. Девочки скакали по кровати, визжали, смеялись и прыгали на нас. Мы с Илюшей знали, что это плохо и неправильно, но в девчонках в этот момент было так много брызжущего детского счастья, что не хотелось это прекращать ради какого-то абстрактного «режима».

Девочкам мы о моей беременности сказали в тот же день, когда сами узнали. После первого же прыжка Лиды или Маши на мой живот вечером перед сном – с перепугу объяснили все попроще: что у мамы в животе растет детеныш, поэтому прыгать теперь на маму – нельзя. Нам пришлось повторить это раз 158, пока девочки запомнили и поняли, чего нельзя и почему нельзя, зато мы избежали легенд об аисте, магазине и капусте, и Маша с Лидой теперь более или менее адекватно представляли себе, откуда берутся дети – из маминого живота. Как они попадают в мамин живот, мы пока не рассказывали.