Чтение онлайн

А солдат ловил рыбу даже там, где ее отродясь не водилось. Любой водоем, протока, речушка, арык, большая лужа рождали мысль: «А нет ли здесь рыбки?» В качестве основной снасти использовались ручные осколочные гранаты РГД-5, тротиловые шашки, навесные и дополнительные заряды от мин и снарядов. Реже гранаты Ф-1, поскольку разлет осколков велик и взрычатки поменьше. Не тот эффект!

Неводы успешно заменяли маскировочные сети. Собственно, перед «бродниками» стояла задача не упустить оглушенную рыбу ниже по течению, здесь величина ячейки почти не играет роли – поперек плывет! Иногда применяли неконвеционные (химические) методы – сыпали в источник хлорную известь или хлорамин. Подумаешь, запах! Солдат за службу в ТуркВО и Афганистане потреблял килограмма два этих праматерей гастритов и язвенной болезни в двадцать лет.

Классическая рыбалка выглядела так: несколько человек, убедившись в том, что глубина речки, водоема, арыка не меньше полутора метров в зоне глушения, одновременно метали гранаты и предусмотрительно пригибались – чем черт не шутит. Случаев отказа запала УЗРГМ в воде не наблюдалось, но взрывы все же пытались считать. Потом, если была, всплывала рыба.

Что касается крабов, очень мелких, но вкусных, если их запивать брагой или в составе ухи, то их ловили ведром с продырявленным дном или попросту руками. Они в изобилии водились и по берегам рек, под камнями, и в сухих руслах южнее Саланга. Такой серо-зеленый или фиолетовый паучок, размером в треть ладони. Некоторые ветераны утверждали, что крабы хорошо шли под чарс. Мне довелось приручить это сухопутно-морское членистоногое, и оно, наевшись сырой баранины, по ночам громко скребло клейстер под обоями в фанерном модуле, но, в отличие от мышей, ударов соседей по стенкам не боялось.

Афганцы, на первых порах, к рыбе были равнодушны. Разве что узбеки знали в ней толк. Собственно, рыба не «харам» (запретное), но сидеть с удочкой, когда нужно землю обрабатывать! Пришли «шурави» и показали, что не следует ждать поклева. Бачата быстро сообразили.

Можно встретить очень любопытные, в смысле риска, сообщения о глушении рыбы из ГП-25 (подствольного гранатомета), выстрелами из 120-мм миномета, рыбалке с помощью автомата Калашникова по спинам крупной рыбы – скажем, сомов или толстолобиков.

Рыбными запасами славились реки Кокча, Кундуз, Баглан, Амударья, водохранилище Суруби. Из пород чаще всего вспоминается форель и маринка, усач, толстолобик, сом. Кстати, немногие поначалу знали, что икра, молоки и брюшина маринки ядовиты – особенно весной. Узбеки называли маринку «карабалык» – «черная рыба» – и даже утверждали, что в Бухаре она считалась священной. Ну, в Бухаре раньше все было священным!

Из дичи и зверья наибольшей популярностью пользовались дикие свиньи, утки, каменные куропатки, горные козлы, дикобразы. Впрочем, если удавалось подстрелить сурка, орла или филина, тоже никто не отказывался. Змей и варанов забивали палками, бродячих собак пристреливали и ели. Но вот совершенно никаких сообщений о грифах. Стреляли многие, а вот кто попал или ел – таких сведений нет. К числу диких животных относились отбившиеся от стада бараны и коровы. Таков закон войны и для людей, в том числе. Но обратимся к воспоминаниям участников афганских рыбалок и охот.

«Вышли на озеро, а там еще и уток было много. В ход пошли гранаты и открыли беспорядочный огонь».

«С местной детворой общий язык нашли быстро, они и показали нам рыбные места. Лимонку забросишь – видно было только пузырек. Приходилось конструировать (побольше взрывчатки). Сомов вытаскивали по десять-двадцать килограммов. Мы жили, и местным много перепадало, что нам позже и жизнь спасло».

«Сомов гранатами глушили, а я однажды в запруде из ПМ (пистолета Макарова) подстрелил – прямо под ногами плавал, стервец, грех упускать было! Здоровый – пуля только оглушила».

«В Кандагаре возле отстойника в арыке караси были; правда, удалось поймать только три штуки. Пожарили «дедам» под водку».

«Восстановил «мелкашку», разведка трофей подарила, ржавая, без приклада, и спуск барахлил. Наладил. Оптика, как своя, легла. Потом со свежим мясом проблем не было. Преимущество – бесшумность. А как добился – не скажу».

«Больше мне нравилась охота на дикобраза. Ночью на трех «Уралах», по сопкам, в сторону Шерхана. А если он успевал в нору, то пятьдесят литров бензина – и он почти готовый выбегал».

«Наделали из антенн удочек и ловили форель и какую-то еще мелкую рыбешку».

«Перед Айбаком завалили дикого бычка, килограммов на сто. Черный, рога плоские. Думали – «духи» в кустах шарятся. По ходу из всех стволов! Как решето был. А что с ним делать? Забрали на брезенте».

«В Джелалабаде делали из тростника удочки и ловили карасиков, карпов. На мясо иногда попадался змееголов».

«Трижды ездили глушить маринку. Первый раз население с опаской наблюдало из-за дувалов. Второй раз кам-кам осмелели – начали хватать рыбу, прибитую к берегу. Третий раз мы еще только к речке подъехали, выгружаемся, а местные уже на перекате выстроились в готовности ловить».

«Речку не знаю, рядом кишлак Хаджа-Бахаутдин. Со стороны обрывистого берега завалил из автомата трех сомов. Средний вес тридцать килограммов».

«В Панджшере, горная речка, часто мутная, а рыбешка все-таки была. Брала в основном на связку РГД. Иногда удавалось даже утолить голод».

«На Алихейле, в Нарае, попадались горные козлы. Били их с ПБСом (прибор бесшумной стрельбы). Жесткие – раз, вонючие – два, съедали – три. Варить бесполезно – нужно жарить тонкими ломтями или, как шашлык афганский, мельчить. Зайцев длинноухих, если везло – повкуснее. Собачатину тушили. Но это уже в части. А что было делать, если перевалы закрыты, ни хавчика, ни курева?»

Сколько верующих на войне – это известно Богу. Но то, что «в окопах атеистов нет», – это знают все, кто в них сиживал.

На афганской войне бывало так: Господи, верую и тем спасен – и: спаси, Господи, уверую! Разница здесь невелика: вера – дар Божий, и никому в нем не отказано. Если отвергали, то по невежеству! Но война – время думать.

Если вас заставляют с отрочества поднимать на смех все, связанное с Богом, убеждают, что религия – опиум народов, мракобесие (!), то поневоле вера природная, заложенная в душе с рождения, таится в глубине души, избегая грязи. Вот потому и не рассуждали особо о Боге открыто. Так, осторожно: «Ну, братаны, Бог не Бог, а что-то же есть, коль вот так повезло?» Словом, не хуже афинян, которые ставили кумирню «неизвестному богу».

Все, кто был на войне, по прошествии лет пришли к Создателю. И нет ничего странного, что путь этот начинался там, где, в малодушии, впору было проклясть самое святое. Кто знал войну, верит и проклиная Бога. Не-сущее не отвергают!

Не следует также корить ветеранов в попоедстве и пренебрежении традициями. Это потому, что официальная церковь часто напоминает им политические органы, особенно когда подпевает власти. Той самой, хер (букву крестовидную) положившую на ветеранов. Это рационально: часто после войн власть меняется, зачем ей платить сполна по долгам предшественников? Да и невозможно это, поскольку война еще та блондинка!

«Понял, что есть Бог. Молитву мать дала еще по призыву. А понял, когда в ноге две дырки – а еще и стрелял, и ползал, ребят поил из фляжки, пока «духов» отогнали. Значит, решил Он, чтобы я жил. Обычно от таких ран, в бедро, умирали».

«Верил. Просил, чтобы самому и другим беды не было. Молитву перед выходом на боевые читал в уме. Были, кто верил, кто не верил, всякие. А разговоров о Боге особо не вели. Пару раз, правда, слышал, после боевых, мол, все же что-то такое есть, потому что если бы не было, то и не рассуждать бы нам сейчас».