Родная старина
Шрифт:
В Смутную пору совсем упало церковное просвещение, хотя и раньше оно было до крайности скудно. О русских священниках и монахах начала XVII в. современники-иностранцы говорят, что они ничего не могут ответить, если их спросят что-нибудь из Библии или сочинений Отцов Церкви или о вере. Живое слово было забыто. Проповеди устной в церкви не было. Суеверие в духовенстве было так же сильно, как и в простом народе. Пьянство и грубые пороки унижали и белое, и черное духовенство. Всякие знахари, гадатели и гадалки морочили темный люд, имели зачастую больше силы над ним, чем священники. Филарету пришлось много потрудиться, чтобы хоть сколько-нибудь поднять церковное дело. На месте разрушенных церквей воздвигались новые; разоренным и обнищалым монастырям жаловались земли, леса и различные угодья, давались всякие льготы…
Особенно ревностно заботился патриарх о печатании и исправлении богослужебных книг. В Смутное время печатное дело прекратилось в Москве. С воцарением Михаила оно возобновилось, но попало в руки неумелых людей и шло плохо. Филарет, одержимый, по словам современника, «зельною ревностью к божественным книгам», оживил печатное дело и, видя разногласие в книгах, приказал править их по древним русским рукописям. Греческим печатным книгам не особенно доверяли, – думали, что они искажены латинством, – и редко справлялись с ними. Несмотря на все заботы патриарха, и в печатных при нем книгах оказалось довольно недосмотров и недостатков.
Патриарх, конечно, понимал вполне необходимость просвещения и для духовенства, и для мирян. Он требовал, чтобы архиереи устраивали при своих дворах училища; в последние годы жизни Филарета упоминается о греко-латинской школе в Москве. Но дело обучения не могло идти успешно: где было взять знающих людей, способных учить? Такие люди если и встречались на Руси, то крайне редко… Царь и патриарх старались всячески улучшить нравы и духовенства, и народа, восставали против пьянства и всякого бесчинства, которые проявлялись даже и в монастырях, запрещали грубые потехи, кулачные бои и проч.
Филарет был строг и сурово карал как безнравственность, так и вольнодумство: одного боярского сына за порочную жизнь он велел заключить в дальнем монастыре; другого, князя Хворости ни на, наказал за вольнодумство.
Сближение русских с поляками и другими иноземцами в Смутную пору отозвалось дурно на иных легкомысленных людях: они, слегка познакомившись с просвещением и набравшись чужих мыслей и взглядов, слишком увлекались всем иноземным и начинали свысока, презрительно смотреть на все свое, глумиться над всем русским без разбору. Таков был и князь Хворостинин, один из приближенных Лжедмитрия. Следуя ему, Хворостинин подсмеивался над многими церковными обрядами и благочестивыми обычаями, не соблюдал постов, читал еретические книги… Василий Иванович Шуйский сослал его в монастырь; Михаил вернул его; но вольнодумец не унимался, глумился по-прежнему над православными обрядами, не соблюдал постов; даже на Страстной неделе, к соблазну всех приближенных, ел мясо и пил вино; дело дошло до того, что он преследовал своих слуг за то, что те ходят в церковь. Наконец задумал уехать из отечества и стал уже продавать свои имения.
– Для меня, – говорил он, – нет в Москве людей; не с кем и жить: все глупый народ!..
При Михаиле Хворостинину многое сходило с рук, но Филарет по возвращении из Польши взялся и за него. У него было найдено стихотворение, где осмеивалось благочестие москвичей, говорилось, будто они «кланяются иконам только по подписи, а неподписанный образ у них не образ»; между прочим сказано было: «Московские люди сеют всю землю рожью, а живут все ложью». Филарет сослал вольнодумца в Кириллов монастырь, велел держать его безвыходно в келье, давать ему читать только церковные книги и заставлять молиться. Чрез девять лет его выпустили, когда он дал клятву блюсти уставы Греческой церкви и не читать никаких еретических книг.
Хотя такие люди, как Хворостинин, были весьма редки в то время, но вреда они приносили много: глумясь над обычаями и верованиями своего народа, они бесплодно оскорбляли его чувства, не научая его ничему лучшему; они отталкивали народ от сближения с иноземцами. Тупые невежды, смотревшие злобно на все иноверное и иноземное, чуждавшиеся всего нового, могли ссылаться на таких верхоглядов, как Хворостинин, чтобы показать, до чего может довести русского человека «иноземная прелесть».
Потрудился много Филарет, чтобы помочь Русской земле хотя сколько-нибудь оправиться и прийти в прежнюю силу. Не думал он ни о каких новшествах, да и трудно было думать о них в ту пору… Восстановить все порушенное, укрепить все расшатанное, привести все к старому порядку – вот что составляло главную задачу «государственнейшего патриарха» до самой его смерти (в октябре 1633 г.).
Вторая война с Польшей
Новая война с Польшею была неизбежна. На Деулинское перемирие в Москве согласились только из крайности: средств вести войну не было; разоренной земле нужно было отдохнуть и собраться с силами; надо было освободить из плена государева отца. Вражда к Польше не только что не уменьшалась, но с каждым годом сильнее разгоралась. Владислав и не думал отказываться от своих притязаний на московский престол; польское правительство не признавало Михаила царем, – при беспрерывных сношениях в польских грамотах не упоминалось о нем как о государе, словно его и не было. Мало того. Некоторые русские изменники, назначенные воеводами в уступленных Польше русских городах, доходили до крайней дерзости: они при сношениях с русскими в своих листах писали о Михаиле Феодоровиче «непригоже», не только не признавали его царем, но даже называли уменьшительным именем. Русские воеводы не могли сносить, конечно, такой наглости и в свою очередь посылали бранные послания этим воеводам, называли их мужиками, ворами, бешеными псами и пр. Жалобы русских на дерзость польских чиновников польское правительство оставляло без внимания. Польские посланники даже в Москве говорили боярам:
– Владислав прав своих на Московское государство не оставил и вас всех и с вами Михаила Феодоровича, которого вы теперь государем у себя называете, от крестного целованья не освободил.
При таких условиях война, конечно, должна была вспыхнуть при первом удобном случае.
В 1621 г. прибыл в Москву турецкий посол предлагать союз Турции против Польши и говорил Филарету:
– Осман-султан с великим государем, сыном вашим, хочет быть в крепкой братской дружбе и любви и на польского короля стоять с ним заодно.
– Перемирие с поляками, – отвечал ему Филарет, – сын мой велел заключить только для меня; между сыном моим и польским королем и сыном его ссылки и любви теперь нет – неправды их и московского разоренья забыть нам нельзя. Мы того только и смотрим, чтобы польский король хотя бы в малом в чем мир нарушил, то сын мой для султановой любви пошлет на него рать.
Уже созван был собор, и на нем били челом государям, «чтобы они за святые Божии церкви, за свою государскую честь и за свое государство против недруга своего стояли крепко»; уже государь указал послать в города свои грамоты, где говорилось о неправдах польских и велено было боярам, воеводам, дворянам и детям боярским всех городов и всяким служилым людям быть готовыми на службу тотчас и ждать царских грамот; но до войны дело на этот раз не дошло. Предприятие султана против Польши кончилось неудачно; ей удалось также заключить перемирие и со шведами; а без союзников воевать для России было еще не под силу. Вместо войска на литовский рубеж был отправлен посол, чтобы переговорить с польскими сановниками о больших делах – о титуле и о ворах, которые присылали листы с укоризнами на государя, называя его полуименем; но переговоры эти ни к чему не привели.
После того долго, целых девять лет, готовилась Москва к войне. Русских ратных людей учили иноземному строю, превосходство его уже понимало тогда московское правительство. Закупали за границей ружья, порох, ядра, сабли. Несмотря на бедность казны, не жалели денег на ратное дело.
В апреле 1632 г. умер польский король Сигизмунд. В Польше начались обычные беспорядки, которые всегда обуревали ее во время междуцарствия при выборе нового короля. На шумных сеймах шли бесконечные споры и ссоры; являлось обыкновенно несколько охотников до королевского венца; у каждого были свои сторонники; пускались в дело подкупы и всякие неправды, лишь бы навербовать побольше голосов. В пору междуцарствия все дела в Польше были обыкновенно в застое. Для врагов ее, желавших свести с нею счеты, такая пора была самая удобная.
Царь и патриарх решили начать войну. Созван был Земский собор. На нем было положено отмстить полякам за прежние их неправды и отобрать у них русские города, захваченные ими. Решено было собрать по-прежнему с торговых людей пятую деньгу (т. е. пятую часть имущества), а бояре, дворяне, монастыри и проч. обязались по мере сил давать вспоможение. Назначены были и лица ведать сбор этих «запросных денег», как их называли.