Чтение онлайн

Надо же — Сунагат пропустил последние слова хальфы мимо ушей! Бывает так, человек вроде слушает, а не слышит собеседника, ушёл в свои мысли. Как только прозвучало имя Вагапа, Сунагат подумал, что до сих пор не добыл Киньябызова адреса. И тут же всплыл вопрос: а стоит ли добывать, коль дядя Адгам — против судебного разбирательства? Задумавшись об этом, парень и прослушал важное сообщение хальфы. Сам Мухаррям не представлял, насколько оно важно.

Не отвлекись Сунагат на какой-то миг от разговора, он, конечно, мог бы сообразить, что Евстафий и есть тот русский из соседней с Ташбатканом деревни, который шёл с Киньябызом в обозе и видел умирающего Вагапа. Тогда не было бы надобности искать свидетеля, затерявшегося где-то на войне. И, возможно, Сунагат задержался бы в ауле, довёл задуманное до конца. Но случайность, порой круто меняющая течение жизни, на этот раз предоставила событиям возможность идти своим чередом.

Прощаясь, хальфа попросил Сунагата сразу же отыскать на заводе Пахомыча и передать, что он, Мухаррям, скоро наведается в посёлок за литературой.

Уже более двух месяцев Фатиму держали под стражей.

Первая попытка Ахмади вызволить дочь ничего не дала. Да так оно и должно было случиться, потому что поехал он в город с пустыми руками. «Надо было сразу собрать подписи, чтобы отдали её на поруки. Не подумал толком…» — запоздало ругнул Ахмади себя.

Вернувшись в аул, посовещался с братьями. Те считали, что и ходатайство общины в таком деле может оказаться бессильным, если не поговорить с подходящим «акбакатом» и не сунуть взятки нужным людям, ибо ещё предками сказано: с неподмазанной сковороды блин не снимешь, собаку не ублаготворишь, не кинув ей кость.

Ахмади переговорил и со старостой Гарифом, пригласив его на угощение. Староста, кроме ходатайства общины, справил бумагу о том, что у Фатимы есть грудной ребёнок. Малыш, правда, давно был оторван от груди и воспитывался в Туйралах у деда Нуха с бабкой, да ведь в справку все подробности не втиснешь. «Ежели какая бумага и поможет, так только эта», — сказал Гариф.

Ещё в городе от знакомых Ахмади слышал, что ему для освобождения дочери потребуются немалые деньги. Поэтому, готовясь во вторую поездку, он, можно сказать, начисто выгреб из своей клети всё масло и мёд. С ним в город отправился и Багау, который ссудил брату наличные деньги и тоже нагрузил подводу бочонками с мёдом для продажи.

В городе они нашли адвоката, рассказали, чего хотят, показали бумаги, выправленные старостой.

Дело Фатимы, как выяснилось, было передано в земский суд, ходило там по рукам и застряло в одном из долгих ящиков. Однако «смазка», привезённая братьями, помогла раскрыть этот ящик. Багау, выступивший в качестве уполномоченного общины, намекнул адвокату, что для решения связанных с этим делом вопросов придётся навещать его и на дому. Догадливый юрист дал ему свой адрес, а заодно и адреса нужных судейских чиновников.

Потолкавшись в городе три дня, походив из дому в дом, пооббивав пороги в суде, братья добились-таки вызволения Фатимы из-под стражи. «До суда», — сообщил адвокат, а когда состоится суд — не сказал.

Ахмади встретил похудевшую — на лице ни кровинки — дочь у обитых железом ворот. Даже не взглянув на неё, не поздоровавшись, подождал, пока она сядет в сани. Лишь Багау подал голос, справился у племянницы, как велит обычай, о здоровье, коротко объяснил, что освободили её благодаря сыну.

Отправились домой, в Ташбаткан.

Трещал январский мороз. Фатима сидела в санях, закутавшись в тулуп, и через небольшую отдушину — щёлочку между краями поднятого воротника — ей был виден только круп ходко рысившего жеребца. Сани плавно покачивались, вызывая очень знакомые, когда-то уже испытанные ощущения. Фатиме вспомнилось, как три года назад, после проводов в Ташбаткане, ехали с мужем в кошевке в неведомые Туйралы. Вспоминать о той поре она не любила, но вот поди ж ты — помимо её воли перед мысленным взором возникло возбуждённое, радостное лицо Кутлугильде. Он тогда старался занять её в пути разговором, а она отмалчивалась… Сейчас рядом с ней сидел хмурый отец и, в отличие от Кутлугильде, молчал, как немой. Впрочем, охоты разговаривать с отцом у Фатимы тоже не было. Она принялась торопить, подгонять свои воспоминания, чтобы скорее миновать в них то, о чём не хотелось думать, но невольно думалось, чтобы перед глазами появилось смуглое личико сына и заслонило всё остальное. Фатима попыталась представить, какой он теперь, как он бегает, но вместо сына виделась ей та давняя — будь она проклята! — дорога в Туйралы. Просто наваждение какое-то!

Жеребец рысил по-прежнему ходко. Подбитые стальными полосками полозья саней взвизгивали на схваченном морозом снегу. Фатима не столько слышала, сколько чувствовала, воспринимала всем телом этот удручающий визг. А настроение у неё и без того было подавленное. Порой на скатах сани вдруг словно проваливались, отчего невесёлые мысли прерывались, картина пустынной дороги в горах исчезала, но спустя миг она возникала снова.

Стараясь избавиться от навязчивого виденья, Фатима раздвинула края воротника. Взгляду открылась заснеженная равнина. Несмотря на лютый холод, по степи в сторону города тянулись гружёные подводы. Ахмади то и дело брал немного в сторону, пропуская встречных. «Хаит, хайт!» — покрикивали возницы, подбадривая лошадей.

Внимание Фатимы переключилось на то, что она видела и слышала, но теперь стала её раздражать лошадь Багау, едущего следом. Неразумное животное не догадывалось чуточку отстать, дышало в самое ухо, вдобавок — тук да тук — ударялось копытом о задок Ахмадиевых саней… Будь у Фатимы иное настроение — такие мелочи, наверное, не трогали бы её, а тут сущий пустяк обернулся пыткой. К вечеру ей уже казалось, что вот-вот она сойдёт с ума.

Путники остановились на ночь в ауле по названию Алатана. Хозяин дома, пустивший их переночевать, конечно же, поинтересовался, откуда и куда добрые люди едут. Ахмади, дабы не вдаваться в неприятные подробности, ответил, что дочь у его захворала и её свозили к городскому «духтыру». Однако хозяйка дома почему-то не поверила ему, более того — вообразила, будто Ахмади везёт откуда-то молодую жену и скрывает это из-за своего возраста. Неспроста, соображала хозяйка, его сопровождает брат, а молодая так печальна, — должно быть, выдали её замуж силком.

Пришла по какому-то делу соседка, хозяйка пошепталась с ней, и в тот же вечер по аулу разошёлся слух: старик из Ташбаткана, которому уже лет под шестьдесят, женился — вот диво-то! — на восемнадцатилетней девушке, везёт её домой, а по, пути остановился в Алатане.

Утром, пока путники собирались в дорогу, в дом, где они переночевали, под всякими предлогами повалили любопытные. Они беззастенчиво заглядывали за занавеску, где сидела Фатима, пялились на неё, перешёптывались.

Странный оказался народ в этой Алатане. Странно ведут себя порой люди…

Измученной, издёрганной в пути Фатиме не стало легче и после возвращения в Ташбаткан.

Она занялась, как прежде, домашними делами, никуда не ходила, ни с кем не виделась. Нескольких случайных встреч на улице хватило для того, чтобы понять: в ауле все, даже самые близкие некогда подруги, смотрят на неё с изумлением, смешанным со страхом, для всех она — убийца. Аклима, наивная душа, изредка рассказывала сестре, какие в ауле идут пересуды. Женщины пугали капризничающих детей её именем: «Чу, вот идёт Фатима с ножом!..» Молва утверждала: Фатима лишилась разума, в неё вселился бес, бес-то и подучил её убить Хусаина.

«Может, вправду я сошла с ума?» — испуганно подумала однажды Фатима. Нет, сознание у неё было ясное, и здоровье понемногу окрепло, любая работа по дому горела в руках. Недоставало только душевного покоя и мучило одиночество.

Так прожила она дома с неделю, и тут обрушилась на неё новая беда. Туйралинцы, проезжавшие на базар в Гумерово, передали, что бабка Гульямал просит невестку и сваху навестить её в эти тяжкие дни: умер Нух и при смерти внук…

Факиха с Фатимой тут же запрягли лошадь, помчались в Туйралы.