Чтение онлайн

Схватки начались ночью. Она встала, бесшумно ходила по комнате, крепко сжимая губы, чтобы не застонать. Но свекровь вскочила сразу же

– Что, уже?
– накинув платок, она побежала к соседке. К счастью, та недавно вернулась с дежурства. Вместе они начали хлопотать возле Ани. Когда невыносимая боль схваток время от времени раздирали ее тело, не в силах сдерживаться, она кричала, утыкаясь лицом в подушку. Фатима покрикивала на нее, что-то говорила то по- узбекски, то по- русски. Свекровь, бледная, с выбившимися из-пол платка седыми прядями, суетилась, помогала, как могла.

Наконец, поздним утром, измученные женщины приняли ребенка. Раздался крик новорожденного

– МалЬчик- Аня услышала голос соседки, как из тумана. Она видела, как они вдвоем со свекровью ополаскивают ребенка в тазике с водой и заворачивают в разорванную простыню.

– Ничего. Вырастет большой, будет вам помощь.

Ребенок, туго запеленутый, лежал рядом с Аней, но она не чувствовала ничего, кроме тяжелой усталости. У нее закрывались глаза, хотелось спать

Утром следующего дня она хотела вскочить, как обычно, но свекровь прикрикнув на нее, подала ей ребенка в кровать.

На фабрике Ане дали отпуск. Женщины из цеха принесли в подарок пеленки и бутылочку с соской. Каждый день забегала Целина, брала на руки ребенка, улыбалась, вглядывалась в него. Она сказала Ане, что отец написал письмо в часть, где сын служил и они ждут ответа.

Спустя месяц, сцедив молоко в бутылочку и оставив ребенка на свекровь, Аня вышла на работу. Домой возвращалась бегом с набухшими от молока грудями, хватала малыша, прикладывала к груди и чувствовала, как охватывает ее огромная волна нежности и любви к этому маленькому существу и понимала, что только он теперь ее счастье, ее будущее...

Ребенок рос хилым и слабеньким, часто болел, В такие дни, когда надо было оставлять больного ребенка и убегать на смену, она струдом отрывалась от него. И хотя постоянно волновалась за его жизнь, она знала, что оставляет его в надежных руках. Она видела, что Софья Александровна очень привязана к малышу, хотя и старалась проявлять при Ане сдержанность. Она стирала самодельные пеленки, пеленала, купала и вскакивала при первом его писке. Но время от времени она вдруг останавливалась, задумывалась надолго.

Война тянулась уже четвертый год Некоторые беженцы стали возвращаться в родные места. Гарику пошел второй год, а вестей от Янки все не было. Изредка Аня с ребенком захаживала к Целине и старикам. Они обнимали, целовали его, утирая слезы, находили сходство с сыном. В ответе, полученном из части значилось"пропал без вести. ". Но они надеялись, что сын жив, может быть попал в плен. И они говорили об этом Ане. И тогда ей тоже начинало казаться, что он еще вернется.

Пришел с фронта муж Фатимы, и счастью той не было границ. Во дворе сразу стало веселей.

Безногий фронтовик часто играл с мальчиком во дворе кубиками, которые сам и смастерил. Иногда Софья Александровна оставляла на него ребенка и уходила выстаивать очередь за хлебом. А Аня смотрела на повеселевшую соседку и было ей по хорошему завидно чужому счастью, и таким недостижимым и далеким казалось ее.

Однажлы поздно вечером, когда ребенок уже спал, и Софья Александровна начала стелить себе постель, раздался громкий стук в двери и послышался громкий и взолнованный голос Фатимы

– Откройте скорее!

Аня подбежала к двери, откинула дверной крючок и остановилась, остолбенела - на пороге стоял Семен.

Широкоплечий, в плотно облегающей офицерской форме, улыбающийся, он шагнул к Ане и крепко обнял ее.

Подскочившая мать бросилась ему на шею, обхватила плечи, стала целовать его и рыдать одновременнно.

Аня отошла в сторонку, стояла прямая, бледная, одеревеневшая.

Наконец, мать оторвалась от Семена и в неярком свете керосиновой лампы стало видно, что он весь седой. Он снова повернулся к Ане, почувствовав ее отчужденность. Затем медленно обвел глазами комнату, и вдруг взгляд его застыл на самодельной детской кроватке. Недоумение и испуг стали медленно отражаться на его лице. Он так и стоял у входа, не проходя в комнату

Фатима, до сих пор стоявшая на пороге, быстро повернулась и вышла.

Несколько минут стояла гнетушая тишина, только дыхание спящего ребенка ясно слышалось в полумраке комнаты.

Наконец, Семен произнес

– Что же вы молчите..? Что молчишь ты, мать?

Софья Александровна стояла, опираясь спиной о стенку. Голова ее была низко опущена, слезы беспрерывно текли по лицу.

– Мне нечего тебе сказать, сын... Мне нет оправдания...

Аня, все так же стояла неподвижно. Она не произнесла ни единого слова.

Прошло еще несколько минут. Семен, сделав шаг в комнату, тяжело опустился на стул. Обхватив голову руками, он глухо простонал

– Что же вы сделали со мной? Как вы могли так предать меня. За что?

Снова рыдала Софья Александровна. Все, накопившееся у нее на душе за эти годы, все, что держала в себе, чувствуя вину перед сыном и привязанность к этой молодой женщине и ее ребенку, и вся эта неопределеннность, наконец дали выход. И она рыдала, не могла остановиться.

Семен сидел, все так же опустив голову на стол, то ли думал, то ли дремал. Едва забрезжил рассвет, он встал, взял свой чемодан, шинель, и обращаясь к матери, сказал:

– Я ухожу. Напишу тебе потом...

Он ушел в сторону вокзала. Мать долго стояла у калитки, молча смотрела ему вслед.

Первое время обе женщины почти не разговаривали друг с другом. Но общая какая-то вина и особенно тревога за снова заболевшего ребенка, незаметно сблизила их, дала повод для примирения.

Спустя некоторое время, Аня решилась сказать свекрови вслух то, что долго вынашивала в себе, не осмеливаясь произнести:

– Я знаю, что никогла и ничем не смогу отблагодарить вас за все, что вы делаете для меня.

Но Софья Александровна сердито остановила ее

– Мне вовсе не нужна твоя благодарность. Я оберегала покой сына и молилась, чтобы он вернулся живым... Я надеялась, что он сможет простить, понять... Но, наверно, он поступил правильно.

Больше они никогда не возвращались к этому разговору

Вскоре эвакуированные рабочие, фабрика стали собираться назад, в свой освобожденный город. Прощаясь с Аней, Целина, родители плакали, долго целовали Гарика, просили не отдаляться. ... Таким же жарким летом, но уже втроем, возвращались они домой. Свой домик в разрушенном переулке, узнали с трудом. Все заросло бурьяном, обветшало и покосилось. Но все-таки это было жилье и они сразу же принялись за работу, стараясь восстановить своми руками все, что могли. И хотя дождь протекал сквозь дырявую крышу и окна долго были заставлены фанерой, постепенно они стали входить в ритм тяжелой послевоенной жизни. С карточками на хлеб, талонами на уголь и всякими бесконечными очередями. Еще раньше Ане сообщили, что тетя и другие ее родственники погибли в фашистском гетто.