Чтение онлайн

Добрая треть взвода, так что спасти ситуацию еще можно было вполне. Он решил попытать счастья, громко крикнув с оттенком отчаяния:

– У кого есть белые нитки?

Никто даже не оглянулся, словно не существовало ни вопроса, ни его самого. Тогда он повторил вопрос, снабдив его отменным, трехэтажным, громогласно вывернутым ругательством в адрес всех тех, кто находился в расположении взвода. Если бы Игоря сейчас видела его учительница Антонина Сергеевна, считавшая его «скромным и вполне воспитанным мальчиком», она бы, пожалуй, упала в обморок от энергетического удара, произведенного абсолютно не цитируемым словосочетанием, сотрясшим пространство, подобно подземному толчку. Тотчас к Игорю протянулись сразу две руки с мотками белых ниток – волна отчаяния докатилась и до забаррикадированного сознания товарищей, не задумывавшихся о том, что звук произнесенного слова являет собой энергию, вихрь, склонный материализоваться. К счастью, в офицерском планшете у Игоря был припасен набор иголок. Курсант быстро извлек его и с первого раза, тщательно прицелившись, прострелил ниткой игольное ушко, затем оторвал метр нитки про запас и уже собрался шить, как к нему подкатился Витя Катюшонок из первого отделения. В руках он держал иголку без ниток, кривясь в наивной полуулыбке-полугримасе. На нем был незастегнутый китель, из-под которого в верхней части, оттеняя тельняшку, сверкал белизной воротничок.

– Братан, не рычи. Это я твою иголку взял – ну, так вышло. Возвращаю с извинением и трепетным чувством благодарности.

Игорь хотел было разразиться ругательствами, но удержался. «Какой смысл, ведь правила не переделаешь, – мог бы подумать он в этот момент, если бы клещи обстоятельств не сжимали до боли его голову. – Хорошо, хоть сказал да вернул иголку – и на том спасибо».

– На, намотай мне в берет. – Он со злостью и досадой ткнул в руки сослуживцу запасной метр нитки. Что означало: намотать нитку на иголку, вставленную в берет. Хоть какая-то компенсация затраченных нервов.

– Рот-та, построение через одну минуту! Выходи строиться в центральный проход! – работал глоткой дневальный.

– Твою мать! – сам себе громко бубнил Игорь. – Не успею!

Если бы он мог, то заплакал бы от досады; но кому объяснишь, что он не успевает не из-за собственной нерасторопности, а вследствие стечения обстоятельств. Никто тебя тут не пожалеет! Ответственный офицер будет кривиться от неудовольствия, сержант – звереть, а курсанты – преисполнятся тайной радости, что не они сегодня вляпались. И пойдешь ты на кухню чистить кастрюли или очко натирать лезвием в уборной – вместо лекций. Впрочем, на лекциях своя борьба – не уснуть, уронив голову на стол, и не вляпаться из-за этого в новую историю. Каждая минута посвящена борьбе. Но Игорь об этом не размышлял, он просто был весь подчинен распознаванию символов и знаков – из этого состояла его жизнь. Сделать серию правильных выборов и не попасть под подлый, бездушный маятник, откуда ох как тяжко выбираться…

– Так, внимание, третье отделение! – в проходе стоял старший сержант Иринеев с сапожной щеткой в руках, а за ним выглядывало спокойно-печальное, лишенное эмоций лицо подошедшего взводного.

Все почтительно встали, повернувшись лицами в сторону офицера. Игорь осторожно продолжал пришивать воротничок, еще двое курсантов мерными движениями, как бы украдкой, чистили войлочными кусочками ткани бляхи своих ремней.

– Иринеев, почему у вас курсант Петроченков снова ничего не успевает? Уже была команда строиться, а у него еще даже кровать не застелена. И, ясное дело, он до сих пор не брит.

Капитан Чурц говорил в нос, тихо, гнусаво и почти невнятно, так что некоторые курсанты в дальней части взводного кубрика даже не расслышали своего командира взвода. Игоря всегда удивляли спокойствие и холодная отстраненность этого офицера, как будто он был не участником событий, а кинозрителем, сторонним наблюдателем. Но по мере того как офицер говорил, лицо Иринеева наливалось злобной яростью, глаза с тупой ненавистью исподлобья смотрели на испуганного, забившегося кроликом в дальнем углу клетки Рому Петроченкова.

– Потому что, товарищ капитан, курсант Петроченков – медлительное чмо, которое оторвали от мамкиной сиськи и пристроили в училище. Что, мне за него кровать застилать?! Не успевает – отчислить к чертовой матери, его сюда никто не звал. – Было видно, как внутри сержанта все клокочет от негодования и нетерпимости к этому неуспевающему, который словно болезненный волдырь торчал на безукоризненном теле взвода.

– Иринеев, слишком много слов и мало дела, сержант. Вам люди даны, чтобы вы их не обзывали, а научили. Если он у вас зарос, как дикобраз, – а я это отсюда вижу, – пусть отделение носит его, моет, подшивает, бреет, кровать застилает. У нас воинский коллектив, а не шобло.

Последняя фраза была своеобразным хитом взводного. Изумляло всех то, что капитан Чурц даже не изменил тональности своего голоса, звучащего, как из погреба, глухо, невнятно и бесчувственно. Таким голосом никуда не спешащий городской житель мог говорить товарищу: «Ну хорошо, если этот автобус слишком полон, поедем на следующем».

– Есть! – сквозь зубы прорычал теряющий терпение Иринеев. – Внимание, взвод! Третье отделение, строиться в кубрике, остальные – выйти к месту построения роты.

– Дидусь, Терехов, Артеменко, Осипович! Взять Петроченкова за руки, за ноги – и в умывальник. Три минуты – помыть и побрить его. Марш! Лыков – застелить кровать Петроченкова. Нога – почистить его сапоги. Горобец – подшить его китель. Сержант Кандыбин – доложить о готовности курсанта Петроченкова к занятиям через четыре минуты. Время пошло!

А вот фраза «Время пошло!» – любимая у сержанта Иринеева. Отделяющая невидимым барьером его положение – избранного, посвященного, обладающего статусом неприкосновенности – от положения курсанта – бесправного, отданного ему во власть, подобно крепостному крестьянину. Все видели, что Иринеев завелся не на шутку. И знали, что сержант умел накручивать себя, вводить по собственному желанию дозу свирепости. И чем дольше он бурлил гейзером, тем спокойнее и уравновешеннее становился капитан Чурц. Как будто они были сообщающимися сосудами и все раздражение взводного перетекло в жилы замкомвзвода. На самом деле непробиваемость взводного на фоне его кротовой дотошности доводила сержанта до исступления. Указания на чьи-либо недостатки Иринеев воспринимал как личное оскорбление и потому тут же жаждал немедленного отмщения. Но в своем слепом и лютом гневе он не видел того, что бросалось в глаза всем остальным: сквозившую насмешку взводного над их повседневной суетой. Безучастные глаза командира как бы посмеивались над бессмысленностью военного вышкола. Они будто бы говорили: ну, давайте, давайте, все равно потом превратитесь вот в таких капитанов, как я, – лишенных страсти, честолюбия и излишних амбиций. Игорь дивился этому мрачному постоянству офицера и, утопая в произведенной им дополнительной суете, покорно бегая и выполняя указания, уже теперь, с первых дней учебы в училище, примерял ситуацию на себя. И к своему изумлению, он уже отказывался от такой роли, уже сейчас знал, что не стал бы поступать так, как этот капитан, в действиях которого он, сын профессионального военного, не мог не рассмотреть скрытой неполноценности и связанной с нею бесполезной мстительности. Молча затаскивая Петроченкова в умывальник, нелепо двигаясь с громоздким, хотя и податливым телом, пыхтя под ним, Игорь думал, что, верно, не потому их взводный принимает сам столь шокирующие решения и потворствует волчьим наклонностям сержанта, что судьба была немилостива к нему, а напротив, его жизненный и карьерный путь изогнулся в отвратительную кривую из-за отстраненности его самого от жизни подчиненных. Чурц казался ему рано уставшим человеком, неприглядно затерявшимся в собственной жизни, поэтому и тешившимся чужими унижениями, которые, хотя и кажутся справедливыми, на самом деле являются производной низости, личной неспособности и душевной мелочности.

Рота уже давно замерла и построилась для утреннего осмотра, а старшина докладывал отчужденно взирающему на мир капитану Чурцу, когда, затащив Петроченкова в умывальник, курсанты поставили его на забрызганный пол, грубо намылили лицо и стали брить. Игорь с тяжелым сердцем стал свидетелем и участником жалкого зрелища человеческого падения, сравнимого лишь с тем, когда оступившийся в горах вдруг теряет равновесие и начинает скользить по осыпи, его же товарищи пытаются помочь, но на самом деле еще больше подталкивают несчастного к пропасти. Об этом он думал, глядя на полубезумные дымчатые глаза Петроченкова, который не только не сопротивлялся, но окончательно поник, сдался обстоятельствам и поэтому стал угрюмым и, по всей видимости, был неспособен оценить происходящее. Его руки безнадежно, плетьми повисли вдоль тела, колени подогнулись, а плечи сгорбились, как будто он был стариком с тяжелой ношей, а не статным восемнадцатилетним юношей. Это было немыслимое, исключительно мужское оскорбление, все равно что судилище у позорного столба, всеобщее порицание, перешагнуть через которое и жить дальше, словно ничего не произошло, немыслимо и невозможно. Это была психологическая травма, рана сродни ножевой, после которой оставаться в строю равным было бы фантастикой, несбыточной сказкой. И хуже всего то, что Петроченков понимал это. Хорошо осознавали и исполнители волевого указания.

– Рома, ну ты же каратэ дома занимался, ты ж мужиком был, что ж ты так опустился! – причитал на ухо Петроченкову Антон Терехов. Сыну военного врача, ему было особенно неприятно исполнять эту предательскую экзекуцию, и он говорил скороговоркой, словно извиняясь за насилие над лицом товарища. Он интуитивно понимал, что чужое лицо – слишком интимное место и их действия не пройдут бесследно, еще долгое время Петроченков будет с ненавистью и болью помнить прикосновения чужих рук к своей коже.

– Да чё ты его приглаживаешь?! – орал с другой стороны Глеб Осипович, нестандартный москвич, неизбалованный и неизнеженный, не в пример большинству юношей столицы. – Знал он, куда шел?! Чего мы должны его жалеть, если он на всех нас положил?! Вы слышите, он уже воняет, потому что не моется?! У-у, чадо! – Если Терехов осторожно мылил лицо Петроченкова, который на свою беду имел черные, как воронье крыло, волосы, моментально видимые жирными черными точками на подбородке, то Осипович оказался решительным цирюльником и главным насмешником с бритвенным станком.