Чтение онлайн

Заменить в этом обвинительном заключении слова «нацистские заговорщики» словами «большевистские заговорщики» — и перед нами точное описание большевистской революции. Сходство анатомии нацистской и большевистской революций поразительно. По существу, это только два варианта одной и той же тоталитарной революции XX века, вернее, антидемократической контрреволюции и стихийного восстановления в современных условиях тоталитарных структур древних империй и первобытных кланов. Как могло это случиться? Почему и в России, и в Германии демократия так легко рухнула, в Германии чуть ли не по всенародному голосованию? Вот вопрос…

Международный военный трибунал в Нюрнберге не повторил ошибку Версаля. Он возложил ответственность за преступления гитлеровского режима не на немецкий народ, а на ближайших сподвижников Гитлера. Вот урок охотникам объяснять преступления гитлеровского режима национальным характером немцев, а преступления большевистского режима национальным характером русских. Такие разговоры только мешают исследованию. Во-первых, каждый определяет характер данного народа пристрастно, в зависимости от того, любит ли он его или нет. Перефразируя одного средневекового автора: у национального характера нос из воска, каждый перелепливает его по-своему, и поворачивает в какую хочет сторону. Во-вторых, национальные черты немцев и русских в течение многих веков менялись, но всегда оставались несходными, во многом даже противоположными. И вся история немцев и русских была другая, и политический и социальный строй другой, и кровь другая, и обычаи и традиции другие, а вот пришли к тому же. Уж одно это должно было бы заставить задуматься. Значит, дело не в особенностях немецкой и русской истории, а в чем-то другом. Лишнее тому доказательство: в странах так называемого третьего мира, под разными небесами, на разных концах земли, среди народов с разной историей и кожей разного цвета, возникают тоталитарные режимы, одинаково похожие и на гитлеровский, и на марксистско-ленинский. Поскольку национал-социализм был побежден, преобладает всё же модель марксистско-ленинская. Она была описана бессчётное количество раз, скучно даже повторять: централизованное планирование хозяйства, национализация всех средств производства, всей торговли, всех видов социального обслуживания, тоталитарное государство на службе марксистской идеологии, диктатура компартии — единственной партии, а там, где сохранились остатки других партий, она партия-гегемон, её власть безгранична. Монолитная, строго дисциплинированная, она правит от имени пролетариата и ей всё подвластно: все государственные и административные органы, все массовые организации, вооружённые силы, полиция и весь народ: колхозники, рабочие, интеллигенция, техники, учёные. Её возглавляет или местный Сталин, или коллективное руководство, пополняемое путём кооптации. Сталин, а там, где Сталина нет, Политбюро, принимает от имени партии все решения, и эти решения беспрекословно исполняются. Сталин всегда прав: опираясь на мощный полицейский аппарат, он может уничтожить всех несогласных.

Если всюду, даже там, где прежде были демократические традиции, с приходом к власти коммунистов и этатизацией хозяйства устанавливается сталинская модель, то следует задать себе вопрос: а что если марксизм тут всё-таки причём, тогда и эта модель вовсе не искажение, а неизбежная, первоначальная стадия построения марксистского социализма? и может быть далее окончательная стадия, ведь обещанная следующая — отмирание государства, каждому по потребности, скачок в царство свободы — так до сих пор и не наступила.

Но сторонники теории, что во всём виноват не марксизм, а русская история, никогда такого вопроса себе не задают. Нельзя, говорят они, осуждать великое мировое учение, надежду человечества только потому, что в варварской России оно привело к сталинщине. «Верующие, — замечает Раймон Арон, — всегда найдут доводы не отказываться от своей веры. Они не хотят признать, что предсказания марксизма опровергнуты и всем последующим развитием капитализма, и кошмарным опытом так называемых социалистических стран. И они не спрашивают себя, почему, собственно, коллективная собственность окажется несравнимо более эффективной, чем частная, и каким образом, по мановению какой волшебной палочки, можно будет сочетать централизованное планирование с личными свободами и демократией?.. А главное, они ни за что не хотят признать, что марксизм, соединяя беспощадную критику либерального общества с пророчеством социалистической утопии, всегда и при всех условиях неизменно приводит к тоталитаризму».

И действительно, опыт многих стран свидетельствует, что диктатура компартии, независимо от обстоятельств места и времени, ведёт к тоталитаризму. Так что и без татарского ига, опричнины, охранки и Ткачёва власть коммунистов в России была бы такой же. Выходит, неверно говорить, будто бы Ленин исказил Маркса, и так же неверно подкидывать ему какую-то особую русскую ткачевскую революционную традицию. Думать, что Советский Союз — всё та же царская Россия, только фасад перекрасили, — вредное и опасное заблуждение. Это несопоставимые исторические явления, разного измерения, определённые разными генотипами. Нежелание Запада это понять может привести к трагическим и непоправимым последствиям. Надежда: у нас коммунизм будет другой, не сталинский, а либеральный, демократический, у нас другая история — надежда обманная, коммунизм бывает только сталинский, ленинский, брежневский.

Алексис де Токвиль, которого я уже упомянул, говорил: все предыдущие социальные и политические революции не выходили за пределы стран, где они совершались, французская же революция стремилась стать всемирной и стереть национальные границы с карты земного шара. Она объединяла или разделяла людей во всём мире, независимо от их национальных традиций, темперамента, законов, языка.

Токвиль считал поэтому, что французская революция была по-своему вдохновлена своего рода религией, такой же универсальной, как христианство или ислам, и подобно исламу распространялась по всему миру проповедью своих апостолов и мучеников и мечом своих воинов. «Она хотела определить права и обязанности не только французов, но всех людей на земле, хотела изменить не только общественный строй Франции, но возродить весь человеческий род».

С ещё большим основанием всё это можно повторить о большевистской марксистской революции. Так же, как якобинская, она тоже своего рода религия, да, в сущности, она та нее самая революция-религия, новый её передвинувшийся на восток эпицентр. Если об этом не помнить, в ней ничего не понять. Тут главная ошибка исторической школы, которая непременно хочет видеть в Советском Союзе всё ту же царскую Россию. В сборнике «Самосознание», вышедшем по-русски в 1976 году в Нью-Йорке, была напечатана очень типичная для этой школы статья американского советолога Ричарда Пайпса. По поводу мер, принятых против террористов в конце царствования Александра II, он пишет: «Можно с уверенностью утверждать, что корни современного тоталитаризма следует искать скорее здесь, чем в идеях Руссо, Гегеля или Маркса. Ибо, хотя идеи безусловно могут породить новые идеи, они приводят к организационным переменам, лишь если падут на почву, готовую их принять».

Вспомни этот учёный эксперт историю религии и Токвиля, он увидел бы, что с гораздо большей уверенностью можно утверждать как раз прямо противоположное: идеи создают почву, готовую их принять. Христианство, ислам и все вселенские религии распространялись среди народов самых разных по крови и цивилизации, совершенно преображая жизнь этих народов, независимо от того, были они или не были готовы их принять. Так распространяется и марксова вера. В России почва для её приятия была подготовлена, во всяком случае, не больше, чем в любой другой стране иудео-христианской цивилизации. По выражению Раймона Арона, марксизм обещает приход на нашу землю «другого света». Именно в этом профетизме марксизма объяснение, почему, несмотря на архипелаг ГУЛАГ и все опровержения разума и опыта, марксистская религия продолжает распространяться даже в западных странах.

Как мы видели, марксистско-ленинская революция была продолжением и углублением якобинской, а она, с её мессианизмом, беспощадной моралью и обетованием преображения общества, была продолжением всей мессианской европейской революции, которая подымалась уже в Средние века в движениях эгалитарного хилиазма и бурлила в апокалиптических сектах, игравших такую важную роль в английской революции. Одержимые духом фанатизма, мести и подозрительности, эти секты и движения были террористическими по самой своей природе. Они верили, что для прихода Нового Иерусалима, нового братского справедливого царства, предварительно нужно разрушить существующее демоническое общество и перебить всех его нечестивых слуг, все его правящие классы. К этим сектам я вернусь в последней главе, но прежде ещё несколько возражений против теории, будто бы Советский Союз — только новое обличье царской России.

Глубоко почитая и любя Н. А. Бердяева за светлое и благородное вдохновение его мысли и за то, что он сказал, что человеческая личность не может быть средством даже для Бога, я все же не могу принять по совести некоторые другие его утверждения, по-моему, неверные и опасные. Таких утверждений особенно много в его знаменитой книге «Истоки и смысл русского коммунизма», которая вышла в 1937 году по-английски, а затем и на многих других языках:

«Русская революция порождена своеобразием русского исторического процесса и единственностью русской интеллигенции. Нигде больше такой революции не будет. Коммунизм на Западе есть другого рода явление… Произошла русификация и ориентализация марксизма… Они (большевики) создали полицейское государство, по способам управления очень похожее на старое русское государство».

Всё это Бердяев утверждает как самоочевидные истины, не приводя никаких доказательств. Тем не менее, все эти утверждения стали готовыми идеями, повторяются на тысячи ладов.