Рок царя Эдипа
Шрифт:
— Прости меня, мамочка… Я скучала… Видишь, я приехала… Я здесь, с тобой…
А в голове словно прозвучал ответ: «Как приехала, так и уедешь. Отрезанный ломоть…»
Таксист привез ее обратно к Пушкину. Инна вновь спустилась к автомату, набрала номер, но не решилась говорить, нажала на рычаг.
— Мальчик, иди сюда, — позвала она мальчишку лет двенадцати. — Хочешь жвачку?
— Хочу, — кивнул он.
— Только сначала помоги мне. Позови к телефону Алешу. Ладно?
Она снова набрала номер.
— А если не он возьмет трубку? — спросил мальчишка.
— Спроси: пойдет гулять? — ляпнула Инна первое, что пришло в голову.
— А можно Алешу?.. Он гулять пойдет? — Мальчишка повесил трубку и повернулся к Инне: — Не пойдет. Болеет.
— Чем болеет? — встревожилась Инна. — Что же-ты не спросил?
— А вы не сказали…
Мальчишка все еще стоял рядом.
— Спасибо, — Инна повернулась, чтобы уйти.
— А жвачку? — напомнил он.
Она достала из кармана мятную пластинку.
«Наверное, Алеша тоже любит жвачку… — подумала она, глядя мальчишке вслед. — Интересно, что он еще любит? Странно… Я ведь понятия не имею, что нравится мальчишкам в этом возрасте».
Нет, она не могла уйти. Телефон-автомат словно притягивал ее невидимой нитью. Он был единственным звеном, связывающим сейчас ее с домом.
Инна потопталась в нерешительности и опять набрала номер.
Трубку взял отец.
— Здравствуй… — сказала она чуть хрипловато, чужим, незнакомым голосом.
Но он тут же узнал ее.
— Я просил вас больше не звонить.
Чувствовалось, что говорит он с трудом, едва сдерживая слезы. И голос был такой потухший, старый, чуть надтреснутый…
Инна быстро заговорила, боясь, что он положит трубку:
— Отец… Я здесь… Я была на кладбище… Мне очень жаль… Я…
Гудки ударили в ухо, короткие и пронзительные…
Инна порылась в кошельке — двушек больше не было. Тогда по московской привычке она принялась выклянчивать у прохожих, совала мелочь… Наконец какой-то парень притормозил рядом, заинтересованно посмотрел на нее, достал из кармана двушку и сказал, явно намекая на знакомство:
— Девушка, не звоните ему. Он не стоит ваших слез. Между прочим, я гораздо лучше.
— Катись, — сквозь зубы процедила Инна и быстро вернулась к автомату.
Он был уже занят. Какая-то девушка вдохновенно врала маме в трубку, что засиделась у подружки, а рядом с ней нетерпеливо топтался молодой человек.
Инна чуть улыбнулась сквозь слезы. Как похоже на нее… На ее поздние звонки домой после бурных ласк в Юрином общежитии. Как все в жизни повторяется…
Наконец девчонка закончила говорить, радостно улыбнулась и обняла своего парнишку.
Инна решительно сняла трубку.
Сейчас она скажет ему… Он не имеет права… сколько раз она делала попытки связаться с ними, примириться… И теперь, хотя бы в такой день, хотя бы ради памяти мамы… Они должны наконец поговорить!
И снова томительно долгие гудки и усталый голос отца:
— Да…
— Папа… — ее голос сорвался.
Впервые за много лет она произнесла это слово.
— Вы ошиблись номером, — сухо сказал он.
Инна еще некоторое время так и стояла, прижимая к уху холодный металлический кружок.
Вот и все. Стоит ли еще пытаться, добиваться, унижаться? Ее не желают знать, не хотят узнавать, не верят, что она страдает и любит их…
Неужели у отца совсем нет сердца? Зачерствел в своей праведной обиде и отрезал навсегда? Неужели он сейчас спокойно повернулся к гостям и по его каменному лицу никто даже не догадался, что с ним только что пыталась поговорить родная дочь? Он не человек!.. Он… монумент… Памятник самому себе, властному и непогрешимому…
А ведь он берет на себя право решать за Алешку.
Ее сын сейчас сидит, наверное, в своей комнате, простуженный, сопливый… Может, у него температура… Может, он зовет ее во сне и не знает, что она только что хотела поговорить с ним, что она помнит его и безумно хочет увидеть…
Как это жестоко и несправедливо!
Инна должна была пробыть в Москве всего неделю. И каждый день вместо экскурсий, ссылаясь на головную боль и плохое самочувствие, ехала к своей бывшей школе в надежде увидеть Алешку.
Она не знала, как он сейчас выглядит, но думала, что сумеет узнать его даже в этой пестрой, гомонящей толпе, вываливающей из школы после последнего урока.
Было бы проще, наверное, пройти по школьным коридорам, поискать его по классам. Она пыталась было войти в школу, но была остановлена неожиданно строгой нянечкой в самых дверях.
— Вы к кому, дама? — Она сверлила Инну глазами.
И та неожиданно растерялась. Пролепетала:
— Я… узнать насчет сына…
— Фамилия? Класс?
И почему этим нянькам вечно больше всех надо?
Инна стушевалась.
— Я… насчет зачисления узнать… — ляпнула она первое, что пришло в голову.
— Весной приходите. В мае, — отрезала нянька, закрывая собой вход, словно вражескую амбразуру.
Инна отошла от крыльца и тут же отвернулась, прикрыв лицо высоким воротником дубленки.
Через школьный двор шла ее бывшая классная руководительница.
Как она выпустила это из виду? Учителя… С их цепкой памятью на лица им ничего не стоит узнать свою выпускницу. Этого только не хватало!
Теперь Инна дежурила у газетного киоска через дорогу. Несколько дней она лихорадочно вглядывалась в орущих и кидающихся снежками мальчишек… Но никак не могла узнать Алешу. Его не было. Наверное, отец не пускает его в школу. Боится…
И только в последний день перед отлетом, когда Инна в отчаянии простояла под окнами школы несколько часов, ей наконец повезло.
— Леха! — орал какой-то мальчуган, мутузя другого портфелем. — Леха! Врежь ему!
И чернобровый сорванец без шапки, с курчавой копной смоляных волос слетел на его призыв со школьного крыльца и немедленно включился в драку.
«Он!» — екнуло сердце, безошибочно угадав, что именно таким должен был вырасти их с Юрой сын. Та же манера вскидывать голову, тот же разлет бровей, такая же поджарая фигура. Он, пожалуй, на голову выше своих сверстников.