Чтение онлайн

— Нет, не уволила. Начальница-то одинокая была. Она ребеночка от него родила — добрая стала, зла не помнит, все про своего сыночка, какой он красавец.

— Еще бабы треплют, что к нему мама с дочкой вместе бегали.

— А папа как же?

— Папа там в разводе был, не было папы. Так они вдвоем, друг от дружки не таясь, к нему бегали, только от жениха дочкиного скрывали.

— Неужто не узнал?

— Не узнал. Увез ее в Ленинград, живут себе хорошо, мама одна теперь ходит.

Разошлись поздно. Инна забралась на высокую кровать, утонула в крахмальных изломах белья — и проснулась от пронзительного «кукареку».

Вскочила, умылась. Часов шесть, рано.

Нет, не рано. Завизжала циркулярная пила — Василий Степанович принялся за работу.

Пытаясь перекричать визг пилы, Алевтина Ивановна сказала:

— Вася-то отгулы в пароходстве взял, а я сейчас на работу. Хотите со мной? Посмотрите пароходство наше, искупаетесь.

Инна согласилась.

Алевтина Ивановна снабдила ее двумя кусками пирога, завернутыми в полотняную салфетку, и полотенцем. Купальника на Инну, конечно, не было.

— Это ничего! Я вам место одно покажу на реке — там и голышом можно.

До пароходства было минут пятнадцать ходу.

Утро солнечное, день будет жаркий, но ветер дует свежий, сильный. Ветер словно приподнимает над землей. Запрокидываешь голову — небо синее-синее…

В пароходстве Инну больше всего поразило, что в одной из комнат на втором этаже, куда подниматься надо было по скрипучей деревянной лестнице, за допотопным письменным столом сидела вполне современная девушка и работала на вполне современном компьютере. Девушка водила «мышью» по столу, а рядом, на этом же столе, сидела самая настоящая кошка.

Она сонно щурила зеленые глаза на компьютерную «мышь», на свою хозяйку, на лучи солнца из открытого окна, на Инну, появившуюся в дверях…

А потом — песок, река, тишина.

Полное безлюдье.

Входишь в воду, в широкую спокойную реку.

Чувствуешь прохладу и силу течения всей кожей.

Плывешь на середину реки — и переворачиваешься на спину.

И только небо. Синева. Горячий, слепящий свет солнца.

Возвращалась Инна с мокрыми волосами, утомленная плаваньем до странного ощущения физического счастья от усталости.

Она быстро нашла пароходство, спросила, где найти Алевтину Ивановну.

— Алевтина Ивановна домой уже пошла, — сказала компьютерная девушка.

Кошка соскочила со стола, пересекла комнату, потерлась об Иннины ноги…

Еще не видно было дома за деревьями, но пронзительный визг пилы слышался отчетливо. Удивительно, звук этот Инну не раздражал. Может, потому, что ему сопутствовал свежий запах дерева, который Инна почувствовала, открыв калитку.

— Ну как вам наша Ока? — приветствовал ее Василий Степанович, выключив пилу.

— Замечательно. Искупалась — просто ожила.

— Да вы у нас и так женщина живая…

Алевтина Ивановна сидела на скамейке, перебирала вишни — отрывала черенки, выдавливала косточки.

— Вот, насобирала. Мелкие, конечно, но на варенье сгодятся.

— Можно я вам помогу? — спросила Инна.

— Что уж за развлечение — вишни перебирать…

Алевтина Ивановна была совсем не против.

Говорили о рязанской жизни и жизни на ранчо Марго. Находили много общего.

Замолкали, потом одна произносила: «А знаете…» или «Вот у нас…».

После очередной паузы Инна осторожно сказала:

— Вот мы вчера о странностях любви говорили…

Алевтина Ивановна опустила глаза, покраснела даже. Потом засмеялась, махнула рукой:

— Ой, Инна Николаевна, не берите в голову… Ну, любим языками почесать. Оно понятно — городок-то маленький… Да и вправду — мужик этот зла никому не делает.

«Все. Разговор окончен. Хоть и не начинался», — подумала Инна.

Пальцы у нее были выпачканы багряным вишневым соком.

Потом пекли оладьи, ужинали.

Поздно вечером, в темноте, в своей комнате, Алевтина Ивановна говорила мужу:

— Вась, а Вась, спишь, что ли?

— Нет, мозгую.

— О чем это?

— Так, о жизни…

— Да, я вот тоже все думаю. Хорошая она женщина, но уж слишком молодая. Для свекрови это несолидно. И Америка эта… Далеко как-то.

— Я не про это. Я про кирпич мозгую, понятно?

— Да. Понятно, Васенька.

— А слишком молодых не бывает. Вот мы с тобой — молодые? А? Молодые же… Молодые.

— Ой! Что ж ты делаешь…

— Молодые же…

А Инна лежала в своей комнате, стараясь разглядеть в темноте невидимый потолок. И вдруг поняла, что комната эта, эта высокая железная кровать, на которой она сейчас лежала, — Надина. Первые семнадцать лет своей жизни каждый вечер Надя лежала, точно так же глядя в потолок, теряющийся в темноте…

«Я не допущу этого. Я не сломаю ее жизнь».

Впервые Инна совершенно честно, не соврав самой себе, подумала о Наде как о родном человеке. Как о своем ребенке.

А утром над ней склонилась Надина мама.

— Инна Николаевна. Инна Николаевна, вы в девять встать хотели. Сейчас десять почти…

— Надо ехать? — Инна села на кровати.

— Сперва-то позавтракать. Я уже яишенку с салом изжарила.

Инна позавтракала, попрощалась с Алевтиной Ивановной душевно, с объятиями, поцелуями, благодарностями и восторгами. Василий Степанович ни свет ни заря ушел на работу, в пароходство. Инна окинула взглядом его новую веранду.

«Я приехала два дня назад. Если он и дальше будет строить такими же темпами, через неделю он все остеклит и диван поставит».

Ворота были открыты.

Жарко припекало солнце.

Пахло свежеоструганным деревом.

У колеса «джипа» важно вышагивал петух.

— Кыш! — всплеснула руками Алевтина Ивановна.

Петух ушел…

Через три часа Инна открывала ключом дверь своей квартиры. То есть квартиры Николая Павловича.

Сам Николай Павлович окинул ее сурово-брезгливым взглядом:

— И эта явилась не запылилась.

И ушел в свою комнату.

На тумбочке сидел Леша. Стаскивал ботинки. Волосы всклокоченные, взгляд шалый. Глянул на мать — и отвернулся.