Чтение онлайн

Но беспокойство усиливалось.

Словно, с каждым своим шагом, он делал нечто предосудительное, за что должен быть наказан. Ему становилось стыдно и страшно одновременно, — будто он наклонился к двери, прилип к замочной скважине, и увидел нечто в высшей степени непристойное, что его, к тому же, совершенно не касалось… Дверь эта в любой момент могла распахнуться, и своей тяжестью расплющить его по стене, так что и мокрого пятна на ней от него не останется.

Ни подглядывать, ни быть расплющенным ему совершенно было не нужно.

Но Гвидонов впереди спокойно шел, — и профессору ничего не оставалось делать, как следовать за ним.

С каждым шагом, который давался все трудней и трудней, — страх в нем все усиливался. Все увеличивался. Все возрастал.

Это был не страх.

Это было прощание с жизнью.

Потому что давно нужно повернуть обратно.

А здесь он сам, добровольно засовывал себя в котел с дымящейся серой. Совершал непоправимое безумие, — собственными ногами. Приближая себя к своему концу.

Должно быть, разум в нем, через какое-то время отключился, уступив место тому, что называется долгом. Какому-то автомату, который находится в каждом человеке, и призван выполнять программы.

Была программа, — идти за Гвидоновым. И автомат ее выполнял. Помимо его воли.

Поэтому, пока разум умирал в профессоре, ноги несли его вперед. Усугубляя процесс…

И только когда они стали подкашиваться. И мир перед глазами качнулся, — чтобы уплыть от него навсегда, только когда наступил последний миг, когда солнечный день превратился в яркий свет прожектора, который стал гаснуть, — только тогда снова в нем слились в прощальном рукопожатии, то, что было раньше его разумом, и то, что было раньше его телом.

— Но сейчас-то с вами все нормально? — спросил Гвидонов.

— Сейчас, да… Но хочется поскорее уйти отсюда, чтобы забыть все это, как страшный сон.

— Что, вы думаете, с вами было?

— Я ничего не думаю. Я отдыхаю… И чем я дальше буду от этого места, тем мне будет лучше.

— Вы не считаете, что столкнулись с чьим-то внушением?

— С чьим?

— Тогда, возможно, с природной аномалией?

— Вы говорите ерунду… Примите совет, — забудьте об этом. И давайте выбираться отсюда. Никаких контрабандистов здесь нет. Тем более, — никакой школы боевых искусств. А есть или испарение от земли. Или какие-то растения, способные давать такую реакцию. Или что-то в этом роде…

Если честно, — Гвидонову самому было не по себе.

Вернее, какая-то лень поселилась в нем, или какая-то усталость. Когда все окончательно становится по-фигу.

И есть хотелось. Чего-нибудь горячего. Хотя бы вчерашнего супа из консервированного лосося. Хотелось увидеть знакомый вертолет, и родное болото, в котором так симпатично квакают лягушки. Позагорать часик после сытного обеда, перед тем, как завестись и тронуться в обратный путь.

Сдались ему ядовитые растения, испарения из земли, от которых исходит такая нервная реакция. Или еще что-то, что нарушает правильную работу организма.

Приводя его в негодность.

Хотелось не думать об этом месте, — забыть его. Как забывают содержание сна, когда просыпаются утром. И видят перед собой настоящий день, — а не какой-то там извращенный вымысел.

Тем более, что здесь, на самом деле, нет ни контрабандистов, ни монахов.

Так, спрашивается, на кой черт стараться?.. И ради кого?

Если бы Гвидонов был личностью творческой, не подконтрольной никому, кроме собственного «я», был каким-нибудь художником, писал бы «Явление Христа народу», каждый божий день, подчиняясь только внутреннему влечению, расположению созвездий в своем личном космосе, — он бы на этом остановился.

На вредных газах, выходящих из-под земли, и влияющих на сознание человека.

Этого бы хватило, чтобы прислушаться к собственному глубинному зову, — и желанию.

Когда все в душе протестовало против прогулок по этой чуждой ему местности. Которая теперь виделась некой клоакой, сродни городской помойке, которая смердит, и где под ногами все время попадаются использованные женские прокладки.

Но дело в том, что Гвидонов не был художником, — хотя какое-то внутреннее «я» у него все-таки имелось.

Которое изо всех сил возмущалось и протестовало.

Потому что Гвидонов не первый раз уже наступал на горло этому избалованному собственному «я».

Делал, не как хочет оно, — а как было нужно.

«Нужно», — вот некий магический артефакт, которому он привык безропотно подчиняться. Был план, составленный за ночь, и прошедший к утру все внутренние инстанции. Все визы были проставлены, все сомнения преодолены, — план нужно было выполнять. На то он и план.

Поэтому он снова скомандовал: «Подъем», — оставил с поверженным и впавшим в дрему профессором одного из лягушатников, для помощи, и двинул свою экспедицию по знакомому, не пройденному до конца, маршруту.

Но на этот раз шел впереди.

Шел и шел. Время было. Сухой паек они с собой взяли. Можно было так плутать хоть до вечера, — преодолевая собственную брезгливость.

Что он и собирался сделать.

На зло себе.

Его команда вытянулась следом. За ним, — охранник. Дальше, — незаметный Петька, соблюдавший дистанцию между начальником и подчиненным, за ним, — двое лягушатников, потом — охранник, за ним — еще двое местных. И опять — охранник.

Такая вот получилась бригада. Ух.

Третий за спиной пыхтел недовольно. Ему тоже не хотелось повторять уже разок пройденную дорогу. Ему хватило одного раза.

Но — надо…

Вот в этом месте они потеряли профессора, — среди безмятежного лесного приволья.

Бывает.

Часы на руке отчитывали время, — следующая остановка метров через триста-четыреста, там, где так не понравилось Третьему. Посмотрим.

Но настороженность была. Если газы, или другие запахи, — нужно иметь противогазы. Теперь же, только народное средство, платок, намоченный собственный мочой. И — обратно.

Снаряжать новую экспедицию.

Но там, где сник Игорь Кузьмич, никому плохо не стало. Гвидонов оглянулся пару раз, посмотреть. Цепочка прошла по этому месту без помех.

То есть, если газы, — то какими-нибудь выбросами. Не запах растений. Почти нет ветра…

Но так недружелюбен этот лес. Так опасен.

И нет — птиц… Да, нет птиц. Тишина.

Это же надо, нет ни одной птицы. На самом деле. Одна враждебность.

От этой позванивающей в ушах тишины.

В которой лишь шорох ног идущего сзади.