Чтение онлайн

Что касается версии о влюбленности Александры Николаевны в Дантеса, появившейся в недавнее время, то она базировалась главным образом на одной фразе из ее письма от 1 декабря 1835 года, опубликованном в 1964 году. Описывая катание верхом в манеже в большой великосветской компании, она говорит и о Дантесе. В этой публикации была такая фраза: «…кавалеры: Валуев, образцовый молодой человек Дантес – кавалергард, А. Голицын – артиллерист» и т. д. Однако при внимательном исследовании подлинника оказалось, что эта фраза была неправильно прочитана: после слов «образцовый молодой человек» (в нашем переводе «примерный молодой человек») стоит запятая, следовательно, они относятся к Валуеву, а не к Дантесу. К тому же известно, что Валуева называл «примерным молодым человеком» Николай I, и этот эпитет, о котором знал, очевидно, и Дмитрий Гончаров, приведен Александрой Николаевной, несомненно, в ироническом плане, поэтому она и подчеркнула его. Таким образом, Дантес просто упоминается и никак не выделяется среди других офицеров. Утверждение о ее влюбленности в Дантеса опровергается еще одним, весьма веским документом – письмом Натальи Николаевны (мы уже о нем говорили), в котором она пишет, что Александра Николаевна любила совсем другого человека – Аркадия Осиповича Россета.

Как мы уже говорили, женитьба Дантеса не принесла улучшения во взаимоотношениях двух семейств. Наоборот, Дантес возобновил свои дерзкие ухаживания за Натальей Николаевной, не спускал с нее глаз, приглашал на танцы, от чего она не могла отказаться, не желая вызвать толки в обществе, где за ними следили сотни враждебных глаз. И Дантес, и Геккерн распространяли слухи о том, что Дантес якобы женился, чтобы спасти репутацию Натальи Николаевны, что Пушкин находится в преступной связи со своей свояченицей Александрой Николаевной. Пушкин получал анонимные письма. Слухи эти муссировались в великосветских салонах министра иностранных дел К. В. Нессельроде (его жена была ярым врагом поэта), Уварова и других, к числу которых относятся, к сожалению, и некоторые члены семьи Карамзиных…

Все это глубоко волновало поэта, он не мог вынести, чтобы имя его и его жены служило предметом гнусных сплетен. В каком состоянии он находился, мы видим из свидетельств Смирнова и Вяземского.

«Злословие, – говорит сам Пушкин, – даже без доказательств оставляет почти вечные следы. В светском уложении правдоподобие равняется правде, а быть предметом клеветы – унижает нас в собственном мнении». Накопилось ли это все постепенно или было еще какое-то неизвестное нам обстоятельство, переполнившее чашу терпения? Секундант Пушкина Данзас вспоминает: «Зная, как все эти обстоятельства были неприятны для мужа, Наталья Николаевна предлагала ему уехать с нею на время куда-нибудь из Петербурга; но Пушкин, потеряв всякое терпение, решил кончить иначе». 26 января он послал известное письмо Луи Геккерну. Вот оно:

«Барон!

Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном.

Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына.

Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах двора нашего и вашего, к чему я имел и возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещевания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой и еще того менее – чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец.

Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.

Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга

Александр Пушкин». [121]

Это в высшей степени оскорбительное письмо, конечно, не предполагало иной реакции со стороны Геккернов, как вызов на дуэль. Пушкин сознательно шел на это.

В тот же день Геккерн через атташе французского посольства виконта д Аршиака отправил Пушкину формальный вызов; внизу стояла приписка Дантеса: «Прочтено и одобрено мною». Как посол иностранного государства Геккерн не мог сам принять вызов, это навсегда испортило бы его карьеру.

Здесь необходимо обратить внимание читателя на одно обстоятельство, имеющее немаловажное значение.

Все мы неоднократно перечитывали это пушкинское письмо. Но вот однажды, просматривая его еще раз, мы вдруг удивились несоответствию начала и конца одной фразы, относящейся непосредственно к Наталье Николаевне: «…и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном».

О «великой и возвышенной страсти» Дантеса Пушкин писал, несомненно, иронически, зло (Д. Д. Благой: «явно саркастически»), но как сочетать это с каким-то чувством Натальи Николаевны в начале фразы? Мы посмотрели еще раз французский текст и пришли к выводу, что здесь имел место неточный, а скорее, неверный перевод, сделанный, возможно, с позиций отрицательного тогда отношения ученых к жене Пушкина. Вот этот текст.

«…et que l''emotion que peut^etre avait – elle ressentie pour cette grande et sublime passion, s''eteignit dans le m'epris le plus calme et le d'ego^ut le mieux m'ert'e».

Ни в одном словаре слово «emotion» не переводится как «чувство», оно означает – волнение, смущение. Точно так же глагол «ressentir» – это не вызывать, а ощущать, испытывать. Необходимо также обратить внимание на употребленное Пушкиным время plus-que-parfait (давно прошедшее, бывшее раньше) – avait ressentie. В свете этих уточнений фраза выглядит совсем иначе: «…и то волнение (смущение), которое она, быть может, испытывала раньше при виде этой великой и возвышенной страсти, угасло… (и т. д.). [122]

Мы обратились к работам других пушкинистов. И обнаружили, что слова emotion и ressentie переведены иначе. Так, у Щеголева эта фраза переводится «и ощущение, которое бы она могла иметь к этой сильной и высокой страсти…», а у Н. В. Измайлова «и участие, быть может чувствовавшееся ею к такой великой и возвышенной страсти…» и, наконец, у В. Вересаева emoton переводится как «душевное движение». Кстати сказать, все они не обратили внимания на plus-que-parfait, которое, мы считаем, следует учитывать.