Чтение онлайн

Ей удалось стяжать больше ненависти, чем любви и сострадания, и это закономерно. Мессалина ушла из жизни в историю, когда ей было только двадцать три года (по другой версии – около тридцати).

Мессалина. Художник П.-С. Крейер

Прогулочная галера императрицы скользила вниз по Тибру, разрезая утренний серебристый туман. Изогнутый нос судна венчал золотой римский орел, и когда гребцы налегали на весла, он, казалось, взлетал, вырвавшись на миг из мутноватой дымки. Мессалина лежала под пурпурным навесом на возвышении из множества парчовых подушек и, повернув голову, наблюдала за слаженным движением мускулистых тел рабов. Весла были вставлены в отверстия – раскрытые пасти позолоченных львов, и когда они приходили в движение, раздавался звук, напоминавший ей урчание голодных хищников. Однообразие форм – от орнаментов отделки галеры до бронзовых мужских спин, монотонность ритмов и звуков – погружало ее в скуку. Больше всего на свете божественная императрица ненавидела именно скуку. Другое дело – сама река. Она разнообразна и многолика. Начинается с маленького, едва заметного ручейка, чистого, освежающего, но постепенно он набирает силу и превращается в ревущий между двумя берегами поток, мутный, смывающий все на своем пути, который на сытой равнине снова замедляет свой бег, дно затягивается илом, а там – мрак… Мессалина иногда напоминала себе такую реку.

Ей вспомнилось детство. Красивое лицо Домиции Лепиды, лицо матери. О, как она тогда смотрела на свою так рано повзрослевшую дочь! Это был не взгляд любящей матери, а прищур оценщика… Мессалина сидела, прикрыв упругую грудь полупрозрачной накидкой, и украдкой поглядывала на свое отражение в полированной поверхности зеркала. Ей едва исполнилось тринадцать, но под копной золотистых кудрей, обрамлявших мраморное точеное личико, в томных глазах и налитом жизненными соками теле угадывалась потаенная сила, которая очень скоро начнет сводить с ума всех вокруг. Мать подошла незаметно. Мессалина непроизвольно вздрогнула, когда увидела ее отражение рядом со своим.

– Ты родилась быть императрицей, – сказала тогда Лепида задумчиво, словно воскрешая в памяти свои несбывшиеся надежды. Когда-то ее, высокородную красавицу, одну из самых прекрасных патрицианок империи, внучку Марка Антония и внучатую племянницу Октавиана Августа, любил приглашать император Тиберий на свою виллу, расположенную на живописном острове Капри. Старый развратник! Он частенько собирал там «фавнов» и «нимф», золотую молодежь, устраивая многодневные пиры, переходившие в самые бесстыдные оргии.

– Скоро ты станешь еще красивее. Но красота женщины – это прежде всего оружие, с его помощью можно добиться главного – власти и силы, возможности управлять мужчиной, а значит, и всеми теми, кто находится у него в подчинении.

– Ты хочешь сказать, что я стану женой цезаря? – оживилась юная Валерия, и тут же ее лицо поскучнело. Она тотчас разочарованно подумала о том, что ни для кого не было секретом: о безумии Гая Калигулы, нынешнего правителя Рима.

Мать будто прочитала ее мысли:

– Цезарь не вечен – сегодня один, завтра другой, а ты еще так молода! Учись быть женщиной. Настоящей.

– А вдруг я смогу полюбить кого-то. – Валерия вспомнила, как этим утром лежала на кровати, скинув тунику, а легкий ветерок забавлялся с ее телом, доставляя ей блаженство. Тогда сами собой пришли в голову мысли о сокровенном: она представила рядом с собой прекрасного полубога, своего будущего жениха. Девушка подумала об этом и покраснела.

Лепида только высокомерно хмыкнула, будто прочла ее мысли:

– Любви нет, вернее, есть чувства, которые проходят. А еще есть ощущения, которые дарит тебе плоть. Они, кстати, тоже могут надоесть без достаточного разнообразия. Надо научиться владеть своим телом, как музыкант, извлекающий чудные звуки из безжизненной деревяшки. Тогда ты сможешь управлять мужчинами. Они будут жаждать тебя. А ты одаривать их счастьем. Только так ты станешь всесильной.

– Тогда мне придется выйти замуж за бога и стать богиней, – расхохоталась Мессалина, – ведь никто из смертных не даст мне всего и сразу…

Девушка была в курсе ночных проделок ее матери. А что? Лепида была еще весьма молода и красива, и она знала толк в телесных удовольствиях не понаслышке. Мессала Барбат часто находился в отъездах, так что Мессалине на глаза попадались разные мужчины, которые тайком покидали спальню Лепиды.

Мессалина приподнялась на подушках и посмотрела на воду. Центурион, сидевший у ее ног, встал, готовый исполнить любую волю своей повелительницы, но ей было не до него. В памяти проносились лица, голоса… Каждый день юная дочь Мессалы Барбата уединялась с очередным избранником в рощах Дафны. Почти девочка с наивным личиком, а внутри зверь, и он жаждал…

«Приветствую тебя, Астарта, моя богиня!»… «Венера, сама богиня любви нисходит на ложе»… и она нисходила. Все ниже и ниже… Вспоминала, как среди лилий на тихой реке она утоляла жар тела, плывя в лодке под балдахином. Лодочник не обращал внимания на парочку, ему заплатили за это. А ей вдруг захотелось и его подразнить своими прелестями:

– Эй, не сядь на мель! – Гребец обернулся и обомлел… Его загорелое мускулистое тело, пропахшее потом и рыбой, возбуждало ее больше, чем надушенный торс молодого аристократа, ее недавнего любовника. Не прошло и четверти часа, как она стонала уже не в объятиях всадника, а от грубых ласк вольноотпущенника. Она заботилась о своем удовольствии, а о ее замужестве пусть позаботятся другие.

Увы, Мессалина меньше всего в жизни думала о том, чтоб угодить Лепиде. Она жила только для себя. Но самое забавное – мечта ее матери сбылась как-то сама собой. Мессалина действительно стала всесильной императрицей, и теперь весь Рим трепещет у ее ног, боится и ненавидит. Все льстиво улыбаются, и каждый желает ей зла. Надоело!!!

Пришло ее время. Скоро, очень скоро исполнится и ее мечта, мутная река вырвется к необъятному морю. И это не конец, а начало нового величия. Мессалина плыла навстречу своему триумфу… Или краху? Впрочем, императрица не должна сомневаться в победе!

Она подала знак кормчему: рабы налегли на весла. Вскоре показался каменный причал, где ее уже поджидал Гай Силий. Ее избранник, нет, двое избранников: Гай Силий и Вечный Рим у ног…

Мессалина. Художник П.А. Сведомский

Не стоит думать, что Мессалина была каким-то выродком рода человеческого. Это уж с какой стороны посмотреть. Для нас – да. Но в ее мире, в мире многобожия, и мораль была столь же многолика. Время Мессалины – время невиданной даже в самом Риме распущенности и разнузданности в среде аристократии. Да и народу было с кого брать пример «целомудрия». Его подавали сами носители высшей власти. В Риме никогда не считалось преступлением искать плотской утехи, надо было только соблюдать внешние приличия. Валерия Мессалина, вступая во взрослую жизнь, была дочерью родного Рима. Ее мать и другие высокородные матроны жили точно так же. Разврат – это для нас он таков, а для их круга – досуг, привычное времяпрепровождение. Хотя были, конечно, попытки обуздать внешние проявления буйства плоти. Еще Октавиан Август, пытавшийся представить себя образцом добродетели и скромности, издал ряд строгих законов против распущенности. Вот только сам он отнюдь не следовал этим предписаниям. У него было множество любовниц как из числа незамужних, так и семейных женщин. Поисками он себя не утруждал – поставляли друзья, частенько собственных жен и сестер. К старости он стал особенно увлекаться молодыми девушками, а их подыскивала для него его собственная супруга. Вот такая семейная идиллия.

Известно, что он имел продолжительную связь с женой своего приятеля Мецената Теренцией, но кроме нее в покои блюстителя морали регулярно поставляли женщин в крытых носилках. Однажды в такие носилки под видом матроны пробрался философ, который стал обличать преобразователя общественных нравов цезаря Августа в двойных стандартах. Этот факт приводит римский историк Кассий Дион. Он же отмечал, к примеру, что ни один из консулов, давших свое имя закону Папия-Поппеа, направленному против холостяков, не был женат. Так, увы, жил Рим. Представители высшего общества восхищались простотой, наслаждаясь роскошью, провозглашали нравственную чистоту, погрязнув в разврате. Как остроумно заметил великий поэт Гораций, «попав в топь, они не могли больше вытащить из нее ноги».