Чтение онлайн

Краска залила мне лицо. Неужели они обо всем догадались?

— Но… я… Каким образом… — начала лепетать я как ученица, не выучившая урок.

— Дедушка очень недоволен тобой. («Вот почему она такая сердитая», — догадалась я.) Ты ведешь себя так же глупо и легкомысленно, как твоя мать. Верно говорят в народе: «Долог волос, да ум короток».

Странно, она второй раз упоминает мою мать, и каждый раз в ее голосе звучит явное неодобрение своей младшей дочери.

— Своевольная девчонка, которая красивые глаза и полные глупой лирики речи предпочитает блестящему положению в обществе. — Бабушка явно вышла из себя. — Неужели тебе не ясно, что вся Англия от Брайтона и до Клайда полна молодыми людьми, которых называют охотниками за приданым? Неужели тебе не ясно, что учитель — один из них? Дедушка указал бы ему на дверь, если бы не те успехи, которые сделал под его руководством Эдвард.

Мысли одна за другой вихрем пронеслись в моей голове: дедушка, значит, хочет выдать меня замуж за богатого человека и поэтому боится, что учитель, к которому, как он заметил, я неравнодушна, один из охотников за приданым; если это так, то почему же он не ввел меня в лондонское общество — сейчас как раз начались светские приемы, — где бы я могла познакомиться с моим будущим мужем?

Бабушка встала и перешла в кресло, стоящее у камина.

— Запомни, — сказала она, — что ты должна впредь избегать встреч с учителем! Мы не хотим, чтобы в нашей семье еще раз произошло что-то похожее на то, что сделала твоя глупая мать!

Слова «что-то похожее» как обухом ударили меня по голове.

— Какое ты имеешь право делать какие-то гнусные намеки! — закричала я. — Что она сделала плохого?

— Я не знаю, что может быть хуже, — гневно ответила мне бабушка, — как тайно обвенчаться с каким-то мелкопоместным дворянином, у которого за душой ни гроша! Дочь маркиза Кардуфф выходит замуж за какого-то Джорджа Друффа — что может быть скандальнее! Дедушка запретил мне упоминать ее имя и не отвечал на ее письма. Когда она и ее муж погибли, мы вдруг узнали, что у них есть ребенок. Мне стоило немалого труда убедить дедушку взять тебя. Теперь ты должна отплатить нам добром за добро. Это твой долг.

— О каком долге ты говоришь? — пролепетала я, ошеломленная всем, что только что узнала.

— О долге по отношению к роду Вернов, — веско сказала бабушка. — Ты не должна вести себя так, как твоя мать. Глупое упрямство и вечное витание в облаках ни до чего хорошего не доведут. Твой долг быть во всем послушной. Именно это я пытаюсь тебе втолковать.

Я молча смотрела на сидящую в кресле женщину, мою бабушку, мать моей матери, и думала, как могла она быть такой безжалостной и бессердечной?

Видимо, приняв мое молчание как знак того, что я осознаю свою вину, бабушка смягчилась и уже спокойным тоном сказала:

— Надо быть в жизни умной и осмотрительной. — Она взяла мою руку и погладила ее. — Ты ведь больше не будешь встречаться с этим учителем? Пойми, ты наша единственная внучка, и нам хочется, чтобы твоя жизнь была устроена наилучшим образом.

«Наилучшим, значит, так, как этого хочет дедушка», — подумала я. Сейчас я вдруг поняла, почему он все время бранил меня, даже когда я была совсем маленькой девочкой: наверное, я ему очень напоминала его непослушную дочь.

— Интересно, каким? — спросила я.

— Разумеется, самым простым, — ответила бабушка. — Ты должна выйти замуж за приличного человека.

— Замуж? — повторила я. — Но я в свои двадцать лет ни разу не была в свете: попасть в лондонское общество для меня все равно что попасть на луну. Где, интересно, я найду этого приличного человека?

— Ну, это не твоя забота, — улыбнулась бабушка. — Мне, например, нашли мужа мои родители. Это самый обычный путь в семьях нашего круга.

«Веселенькая перспектива выйти замуж за человека, который будет так же безжалостен, черств и злобен, как мой дед!» — подумала я и тотчас вспомнила об Александре О'Коннелле.

— А что если я поступлю по-своему? — тихо проговорила я, точно боялась, что дед находится где-то рядом.

Бабушка заметно побледнела и, подняв вверх руки, словно она хотела защитить себя, так же тихо, как и я, сказала:

— Да поможет тебе Бог, Валерия!

В следующую неделю я много думала над тем, что сказала мне бабушка. Мне было больно от того, что мое положение в замке Кардуфф на самом деле немногим отличалось от положения воспитанницы или приживалки, которую можно грубо отчитывать, как это часто делал дед, и которую даже бабушка — я ведь считала, что она меня любит, несмотря на свой сварливый характер, — просто терпит скрепя сердце, потому что выгнать на улицу родную внучку было бы не по-христиански.

Однажды ночью я вдруг проснулась и не могла больше заснуть. Я лежала и слушала, как воет ветер в нетопленом камине — дед считал, что отапливать надо лишь те комнаты, в которых жил он, — как ухает где-то сова и как потрескивают дубовые балки потолочных перекрытий. Чувствуя, что, сколько ни ворочайся с боку на бок, все равно не заснешь, я отдернула занавес своей старинной деревянной кровати под балдахином и спустилась по деревянным ступенькам на холодный каменный пол. Подошла босая, в одной рубашке, к окну.

Туман, поднимавшийся от реки, совершенно скрыл от взора деревья в парке, и теперь казалось, что замок — это корабль, который плывет по волнам тумана. Мне и раньше приходило на ум это сравнение, но сейчас оно только усилило во мне чувство тревоги и неуверенности. Ведь этим кораблем управлял холодный, черствый человек, для которого все, кто плыл на корабле, были всего лишь послушные его воле марионетки, как сэр Генри или леди Мери. Что могла я противопоставить этому сильному и безжалостному человеку?

Сама не знаю зачем, я вдруг открыла окно и выглянула наружу. Холодный поток воздуха сразу вызвал у меня дрожь, и я хотела закрыть окно, как вдруг услышала пронзительный крик. Я тотчас догадалась, что это кричит Эдвард, которому, наверное, приснился какой-то кошмар. Бедный, бедный, Эдвард!

К нему, конечно, бросились Питерс, который всегда был рядом, и Александр О'Коннелл, которого сэр Генри также поместил в комнате неподалеку, чтобы тот мог прийти на помощь Питерсу, — ведь с Эдвардом один Питерс не справится.

Я подумала о том, не накинуть ли мне пальто и не пойти ли посмотреть, что там происходит, но я вовремя вспомнила, что я ни под каким видом не должна больше видеть Александра О'Коннелла.

У меня не попадал зуб на зуб, когда я залезла опять под одеяло. Я долго не могла согреться, а когда наконец согрелась, меня охватило такое отчаяние, что слезы ручьем потекли у меня из глаз…

Я проснулась, услышав громкий возглас вошедшей в комнату служанки, которая принесла таз и кувшин с горячей водой.