Чтение онлайн

Инга наблюдала за ней. Что за тончайшее выражение лица! Как просветлело оно в горниле любви!

— А, знаешь ли, — произнесла она с уверенностью, — встреть ты его сейчас, он был бы твой. Честное слово! Ты очень изменилась, ты на редкость чутка и восприимчива.

Гобелен был окончен двадцать четвертого февраля. Шума в Академии он наделал громкого. В конференц-зал, где его выставили на два дня, ходили толпами все курсы. Потом его упаковали и повезли в комиссию Европейской студенческой выставки. Вызов пришел незамедлительно. Марианна Волошина приглашалась в Лейпциг.

Лейпциг, Лейпциг. Старинные средневековые кварталы с мощеными улочками, приземистыми крепкими домами, украшенными каменной резьбой, и лепниной в виде гирлянд, венков, зверей и скульптурных изваяний, с фигурными окнами то стрельчатыми, то округленными, то с провисающей серединой, затейливо забранными решетками, отлитыми, должно быть в те же времена и начищенными словно для праздника; и современный европейский Лейпциг, высотный, воздушный, светлый, с фонтанами, цветочными клумбами, веселыми, яркими уже в марте, город необычайно опрятный, удобный, с узорчатым тротуаром.

Из России на выставке были трое — две девушки: Марианна из Москвы и Настя из Самары, и молодой человек из махачкалинского университета Магомед Насруллаев. Он привез на выставку кинжал с древнекавказским рисунком на сверкающем лезвии, в ножнах, богато украшенных насечкой, каменьями и эмалью. Девушек поселили в номере на пятом этаже среди зеркал, ковров и гобеленов во всю стену с изображением королевской охоты. Изучив его с лица и с изнанки, Марианна осталась довольна образцом раннебарочного искусства.

Мастерство Насти было необычным. Свои картинки она пекла. На холсте в рамочке изображалось, к примеру, застолье старинной русской свадьбы. Тут и стол, полный яств, и румяные молодые, и родители, озабоченные приданым, и усатый свадебный генерал, пьяные гости, шельмоватые слуги… все прорисовано до мелочей, даже кошечка на полу, канареечка в клеточке, бальзаминчик на окне с цветастой занавесочкой, но лица, лица героев, их выпуклые бляшки размерами с мелкую монету, и кисти рук были выпечены из теста, раскрашены и приклеены на свои места. Вот голова, похожая на редьку хвостом вверх, а вот редька хвостом вниз. Ткани одежд, обоев, скатертей были настоящими, а вся утварь, обстановка, написаны красками, но живопись и материя, да печеные из теста лица так живо и смешно сочетались в картине, что глаз не оторвешь! А между тем сколько труда! Были другие изображения.

— Ах, Настя, что за прелесть! — смеялась Марианна. — Ну, как можно было это придумать?

— Ничего особенного, простая забава. Вот твой гобелен — это да. Как можно это сделать?

Выставка открылась торжественно. Перед входом в городскую библиотеку, где помещался зал, развевались на длинных шестах десятка два государственных флага стран-участниц, студентов поздравили «отцы города», играла музыка. Посетители хлынули толпой.

— Марианна, — окликнула Настя.

Она подошла с Магомедом, красивым и усатым, в национальной одежде с золотыми галунами. Многие здесь были в народных одеждах, немецких, французских, итальянских, и наши девушки вздохнули, что не пошили хотя бы сарафанов. Так просто, а не догадались. Или русский народ так углублен в себя, что не озабочен возможностью покрасоваться перед другими?

— Предлагаю отметить событие стаканом легкого вина, — предложил Магомед.

Настя засмеялась.

— Он привез бочонок литра на четыре, — она показала руками нечто округлое. — Со своих виноградников. Пойдем, пойдем.

— Приглашаю вас, Марианна, не обижайте. Меня собирали в дорогу пять аулов, за всех надо поднять бокал.

— Потом, позже, — улыбнулась она.

Они ушли.

Смотреть на европейскую публику, на выражение лиц, неуловимо отличное от московского, было интересно. Они говорили на своем языке, казалось, очень умное, и словно бы знали нечто неведомое, поэтому были непонятны и отчуждены, хотя общечеловеческие движения души прочитывались ясно. В их внешности и улыбках присутствовала доброжелательность, которой хотелось довериться, но что-то мешало. Она уже успела ощутить холодок одиночества, хотелось домой, в Россию.

«Могла бы я полюбить иностранца? Вон того, в клетчатом пиджаке, или того, с курительной трубкой в кармане? Или спортивного блондина? Любовь, любовь… нашла о чем думать в середине Европы.»

Зал был просторный, с нишами, удобными для экспонатов, со светлыми стенами и дорогим наборным паркетом, с высокими недосягаемыми окнами, которые словно дымились за бело-слоистыми занавесями, струившими ровный свет без теней.

Гобелен Марианны висел в почетном одиночестве на матовой стене в углублении, словно приглашая зрителей к созерцанию без лишних помех. Поверху были привинчены две мелкие лампочки с непрозрачными чашечками-абажурами, их лучи, закрытые от глаз, подсвечивали краски и золотистое сияние полотна. Табличка с именем автора и названием была написана по-немецки, но у нижней кромки стояла и прежняя надпись «Радость». Увидев тканый цветной перелив, люди сначала всматривались в него, давая впечатлению самому найти слово, и лишь после этого прочитывали табличку. Кое-кто усаживался на зеленую бархатную скамеечку и задумчиво устремлял глаза на гобелен.

Этот молодой человек тоже присел на зеленую скамью и тихо повторил про себя.

— «Радость», Марианна Волошина.

От неожиданности Марианна повернулась к нему.

— Ах! Это вы? — она вскочила.

На скамейке сидел Сергей Плетнев.

— О-о! — он тоже поднялся и радостно приобнял ее. — Какая встреча! И где! Я думал о вас, Марианна.

Сергей был при галстуке, в руке держал деловую папочку на замочке. Он выглядел бы совершенно западным бизнесменом, если бы не сердечная улыбка и теплые смешинки в глазах, свои, истинно русские, да светлый вихор надо лбом, что «корова языком лизнула».

— Откровение истины, — продолжал Сергей, всматриваясь в гобелен. — Как вам удалось? Такая трепетность, свежесть, даже говорить возле него не хочется. Пойдемте по залу. Ваш гобелен стягивает на себя внимание всего зрительного пространства, его неспроста повесили с таким уважением. Одним словом, это Гран-при.

Они пошли по красивому паркету.

— А что вы делаете в Лейпциге?

Он протянул визитную карточку.

— «Сергей Иванович Плетнев, генеральный директор концерна „Возрождение“», — прочитала она.

— Я здесь на деловых переговорах. Третий день молчу по-русски, как немой. У себя в номере все песни перепел, русские, сибирские, казацкие, по десятому разу начал.

— Так вы из Сибири? — она искоса окинула его коренастую фигуру.

— С Байкала.

— Славное море, священный Байкал?

— Точно.

— Вы ловите омуль? — ей хотелось шутить, его теплое излучение грело, как солнышко.

Сергей рассмеялся.

— Омуль — прекрасная рыба, угощу вас в Москве. Увы, я уже давно не ловлю, я архитектор. По всей России строим, реставрируем. Марианна, давайте на «ты», земляки же. Согласны?