Чтение онлайн

Она тем менее желала этого, что в то время уже налаживалась ее дружба с Иосифом, и перед ней открывался сияющий горизонт Черного моря и его берегов. План другой, несравненно более выгодной для России войны начинал слагаться в уме Екатерины. А так как Франция успела между тем любезно предложить ей свои услуги, чтобы уладить испанский инцидент, то вооруженный нейтралитет получил прежнее веское значение в глазах императрицы. Дело тянулось так до марта 1781 года, когда Гаррису неожиданно объявили, что государыня решительно отказывается от всяких приобретений в Средиземном море и хочет сохранить за Россией положение нейтральной державы.

Это был полный разрыв. Англия никогда не могла забыть нанесенного ей оскорбления. Обиженная и разочарованная, она открыто высказалась против лиги нейтральных держав, принявшей в скором времени характер пристани, куда призывались все государства, интересы которых гегемония Англии на море затрагивала или нарушала. В 1791 году Екатерине казалось неизбежным столкновение России с морскими силами Великобритании. Но она нашла в себе достаточно мужества, или слепой храбрости, чтобы не испугаться этого. Она писала Циммерману:

"Вы, вероятно, извините меня за то, что я до сих пор не ответила на ваше письмо от 29 марта: у меня было слишком много дела, особенно последние дни, когда я была занята приемом, который должна буду оказать грозному английскому флоту, собирающемуся навестить меня. Уверяю вас, что я сделала все, что в человеческих силах и в моей власти, чтобы встретить его прилично, и надеюсь, что этот прием будет совершенным во всех отношениях. Как только флот пройдет Зунд, думаю, что будет неудобно, чтобы вы писали мне... Поэтому сегодня прощаюсь с вами".

Но это была ложная тревога. Вмешательство Англии в пользу Оттоманской империи осталось пустою угрозой, и нужно видеть, с какою радостью Екатерина сообщает эту добрую весть своему немецкому корреспонденту: в словах ее слышится словно вздох облегчения. Она прибавляет при этом, что всегда глубоко почитала английский народ и вспоминает даже свою особенную любовь к нему, "имевшую свое основание".

Но добрые чувства дружбы, связывавшей оба народа и пережившей несколько столетий, были убиты в царствование Екатерины и никогда не воскресали вновь. Союз с Францией, заключенный вскоре после русско-австрийского союза, был как бы предвестием будущей политики России.

III.

Союз с Францией.
– Ненависть Екатерины к Франции.
– "Нечестивые французы".
– Да здравствует Корсика!
– Портрет Паоли.
– Французы в Петербурге.
– Их плачевное положение.
– Приключения кавалера де-Перрьера.
– Слишком предприимчивый француз.
– Добродетель крестьянской девушки.
– Сын полномочного посла, избитый палкой.
– Поворот к лучшему.
– Пребывание в Петербурге герцога Шиме и виконта Лаваль.
– Восшествие на престол Людовика XVI оказывает благоприятное влияние на чувства Екатерины к Франции.
– Пристрастие Екатерины к правлению этого короля.
– Влияние Вольтера и других поклонников императрицы.
– Популярность Екатерины и русских в Париже.
– Всеобщее увлечение.
– "Эпидемия Екатерины".
– Пребывание графа и графини Северных в Париже.
– Любезность Марии-Антуанетты.
– Все для России и все "по-русски".
– Русские моды в Париже и парижские в Петербурге.
– Портной, наживший себе состояние.
– Разорение модистки.
– Гнев г-жи Бертэн.
– Приезд графа Сегюра в Петербург.
– Его личный успех.
– Предложения России.
– Франция отступает.
– Разочарование. Подписание торгового договора.
– Граф Сегюр берет для этого перо у своего коллеги, английского посла.
– Последние попытки.
– Петербургский кабинет и национальное собрание.
– Мирабо.
– Женэ в Петербурге и Симолин в Париже. Дипломат-мученик.
– Отъезд Симолина и изгнание Женэ.
– Последнее свидание русского посла с Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой. Необыкновенная миссия. Россия и эмигранты.
– Антиреволюционная политика Екатерины.
– Великий князь-демократ.
– Изгнание и инквизиция.
– Указ 28 марта 1793 г.

Франция

"Даю вам слово, что я никогда не любила французов и никогда не буду их любить. Однако я должна признать, что они выказывали мне гораздо больше внимания, чем вы, господа". Так говорила Екатерина Гаррису незадолго до ее разрыва с друзьями-англичанами. Но увы! французским поверенным в делах, не раз сменявшимся за время царствования Екатерины, пришлось убедиться, что русская императрица чувствует к их родине не просто нелюбовь, а более острое чувство. В записке, составленной в июле 1772 года, один из них говорит: "У нее (Екатерины) нет и не будет другого конька, кроме желания, с ненавистью и не разбирая дела, поступать всегда наперекор тому, чего хочет Франция... Она нас ненавидит, как только можно ненавидеть: и как оскорбленная русская, и как немка, и как государыня, и как соперница, но, главное, как женщина". Он указывал, впрочем, на странное противоречие между этой открытой и ожесточенной враждебностью Екатерины к Франции и ее искренней любовью к французской литературе, искусству и даже модам.

Но перед противоречиями Екатерина никогда не останавливалась, и ей было безразлично, что они бросались в глаза другим. Она продолжала ценить Вольтера и в то же время не упускала случая, чтобы проявить свою неприязнь к родине великого философа. Когда магистрат города Нарвы подал ей в 1766 году прошение на французском языке, она приказала, чтобы это никогда не повторялось больше; кто не знал русского языка, тот мог писать по-немецки! В 1768 году она особенно нападала на Людовика XV и его первого министра. Екатерина писала своему представителю в Лондоне, графу Чернышеву:

"Чрезвычайно много я смеялась аллегорической картине Амаде Ванлоева, когда я увидела, что все добродетели и качества составляют голову его христианнейшего величества; но Господь Бог у Ванлоо совета не спросил, сотворя оную, а я, не любя неправды и аллегории, не куплю сию хитрую выдумку; если же она была по вкусу Французов, то б ее не выпускали за границу. Я буду искать, чтобы можно было достать lе pendant герцога Шоазель, изображенного во всех министерских качествах, как то: прозорливости, щедрости, несеребролюбия, великодушия, снисхождения, учтивости, добросердечия, незлопамятия и прочих качествах, кои он не имеет..."

Это письмо кончалось post-scriptum'ом: "Я нынче всякое утро молюсь: спаси, Господи, корсиканца из рук нечестивых французов".

Через несколько месяцев подготовлявшийся разрыв России с Турцией был уже совершившимся фактом. Екатерина сейчас же обвинила в этом Францию. Турки и французы казались ей чем-то неразделимым. Можно было думать, что она объявит войну не только султану, но и "христианнейшему" королю. И в то же время она по-французски писала опять Чернышеву:

"Туркам и французам вздумалось разбудить спавшего кота... и вот кошка будет гоняться за мышами, и вы вскоре что-то увидите, и о нас заговорят, и никто не ожидает звона, который мы поднимем, и турки будут побиты, и с французами будут всюду поступать, как с ними поступили корсиканцы..."

Екатерина исключительно потому говорила тогда так часто о корсиканцах, что надеялась, что они сумеют показать себя своим притеснителям. Выписывая в июле 1769 года портрет Паоли из Лондона, она замечала при этом: "Паолев портрет еще более бы мне веселил, если он сам продолжал проклятым нашим злодеям, мерзким Французам, зубы казать". И как она сама стремилась всюду повредить Франции, так и ей чудилось, что Франция везде строит против нее козни. Еще в 1784 году она писала Иосифу II: "Я вижу, что переговоры с курфюрстом баварским не подвигаются вперед вследствие нерешительности его, которою, кажется, как фамильной болезнью страдает весь пфальцграфский дом; иные из них не смеют написать простого письма вежливости, не посоветовавшись с половиной Европы. Эти предосторожности, кажется мне, вызваны теми, кто действует на Шельде, кто мешает судам Вашего Императорского Величества выйти в море, кто посылает в Константинополь инженеров, инструкторов, мастеров, кто советует туркам держать большую армию невдалеке от Софии и кто выбивается из сил, чтобы исподтишка вооружать против нас наших врагов с юга севера".

Участь французов, живших в то время в Петербурге, - их было, впрочем, не очень много, - была незавидной. Вот что писал по этому поводу в 1783 году французский инспектор полиции Лонпре:

"Английские подданные находятся под защитой своих консулов, которые пользуются в России значительным авторитетом; а французы брошены на произвол судьбы и несправедливости и не имеют никакой защиты.

Большинство из них ювелиры или владельцы модных магазинов. Первые продают довольно бойко русским вельможам свои изделия, но русские, чтоб избежать платежа, просят купца зайти к ним на следующий день, а товары оставляют у себя. Купец приходит, но слуги отвечают ему, что барина нет дома. И только после бесконечных хождений ему высылают часть денег, но если он француз и после этого возобновит свои посещения и надоест сановнику, то тот велит сказать, что ему дадут пятьдесят палочных ударов. И выходит так, что несчастный купец должен ждать доброй воли своего должника, чтобы получить с него хотя бы половину стоимости того, что он продал; притом, выплачивая ему эту половину, ему говорят, что приходить за остальными деньгами бесполезно, потому что купленные вещи и не стоили больше, и купец должен быть доволен и тем, что получил. Вообще в русском дворянстве нет добросовестности. Я исключаю, однако, из этого правила несколько семейств. Другие же наперебой стараются обмануть иностранца. Даже офицеры, вплоть до имеющих полковничий чин, не считают бесчестным вытащить у вас из кармана золотую табакерку или ваши часы. Если его поймают, то дело ограничивается тем, что его переводят в другой полк, в двухстах или трехстах верстах от того места, где он совершил кражу. Что касается портних и модисток, то дела их шли довольно хорошо до возвращения из путешествия ее высочества великой княгини. Они даже выписали много товару ко времени ее приезда, заплатив 30%, 40%, 50% и 60% пошлины, но как только ее высочество великая княгиня приехала в Россию, императрица издала указ, воспрещающий женщинам носить на платье отделку шире двух дюймов; кроме того, все должны носить теперь низкую прическу без перьев в волосах, отчего совершенно упала эта отрасль торговли... У тех немногих художников, которые попадают в Россию, дела идут не лучше. Приезжает артист, чтобы открыть мастерскую; его проект рассматривают очень тщательно, и если найдут выгодным открыть новый вид производства, то дают ему денег и место, чтобы выстроить заведение; за ним очень ухаживают, пока не откроют его секрет. Но как только тайна его производства становится известной, на него начинают сыпаться неприятности; его заставляют входит в долги, чтобы удержать его в России, и часто из прежнего хозяина он превращается в приказчика или даже просто рабочего... Поэтому следует останавливать французов, которые едут в Россию, чтобы открывать там торговлю".