Роман моей жизни. Книга воспоминаний
Шрифт:
Совсем другое впечатление производил Гаршин — душа глубокая, талантливая и трагическая; и другую память оставил он во мне. У него в доме я был всего два раза. Там господствовал дух опеки над ним, что стесняло его и меня. Опекала Гаршина влюбленная в него жена его, по профессии врач, не очень-то красивая и не очень молодая [235] . Она встретилась с ним в больнице, когда он страдал психическим недугом, и сошлась с ним, когда он выздоровел. Постоянно боялась она рецидива, и естественна была ее боязнь.
235
11 февраля 1883 г. Гаршин женился на Надежде Михайловне Золотиловой (1859 – после 1934). В 1877–1878 гг. она была слушательницей Надеждинских акушерских курсов, а с 1878 по 1885 г. врачебных курсов при Николаевском военном госпитале, работала сверхштатным ординатором акушерской клиники И. М. Тарновского.
Зато Гаршин часто бывал у меня. Он лично был еще поэтичнее своих рассказов какой-то невысказанностью томящейся души. Но он любил и пошутить и сострить, и комические стихотворения Буренина декламировал наизусть, когда разойдется. Это было тем более пикантно, что Буренин принадлежал, что называется, к другому лагерю, а литературные лагери не признавали друг друга.
Я уже рассказал раньше, как Гаршин оставался верен «Отечественным Запискам». Что же касается «Отечественных Записок», то пенсия, которую он получал из журнала, была скоро прекращена, когда он стал писать чаще; на гонорар же, даже двухсотрублевый с листа, существовать было нельзя. Так что Гаршин был принужден взять место приказчика в писчебумажном магазине Гостиного двора, а потом счетовода в какой-то конторе [236] . По временам Гаршин начинал вдруг полнеть и становился «прозаическим».
236
В 1883 г., после женитьбы, не надеясь на литературный заработок, Гаршин поступил на службу секретарем в канцелярию Съезда представителей железных дорог.
От него начинало пахнуть мещанством. Но это было плохим признаком. Душа его не выносила мещанского груза, теряла равновесие, и он сходил с ума. Плодом такого страдания был его знаменитый «Красный цветок». Его отзывчивое сердце откликнулось и на страдания рабочего раньше других беллетристов. Стоит перечитать его «Глухаря», чтобы согласиться со мною. «Надежда Николаевна», довольно слабое произведение Гаршина, было зачато в публичном доме на Фонтанке, носившем более приличное название танц-класса [237] . Гаршин побывал там, разумеется, единственно, чтобы взглянуть на такую сторону жизни, которую он еще не знал.
237
По-видимому, имеются в виду так называемые «танц-классы» Самолетова, быв. Марцинкевича, располагавшиеся на Фонтанке около Семеновского моста.
Когда я выехал из Петербурга на некоторое время и жил в Киеве, он приезжал ко мне, был в удивительно хорошем настроении, дышал, как он называл, свободным воздухом. Тогда мы снялись с ним (и с Минским). Этот дорогой для меня портрет был напечатан потом — в журнале «Беседа» [238] .
О последних днях Гаршина будет речь впереди.
Глава двадцать девятая
1880
Политические события. Мой рассказ «На чистоту». «Новое дарование». Присылка Тургеневым рассказа Мопассана и помещение его в «Слове». Личность Д. А. Коропчевского.
238
Фотография была сделана в Киеве в сентябре 1884 г. Цинкография с нее была опубликована в 1903 г. в № 6 журнала «Беседа» (С. 246) с заметкой И. И. Ясинского «Это было давно»: «Это было в Киеве, в начале 80-х годов. Мы жили на Паньковской улице в квартире с высокими окнами, откуда открывался прелестный вид. Было много солнца, воздуха, ароматная близость ботанического сада и была молодость. Ко мне приехал Всеволод Гаршин — красивый, молодой, знаменитый, и приехал Минский, бывший тогда первым русским поэтом. Мы все утро провели в живой беседе. Всеволод был возбужден. Он острил... над чем, обыкновенно, острят литераторы, рассказывал анекдоты о цензуре и о братьях-писателях и продекламировал несколько юмористических стихотворений Буренина, к которому «питал слабость». После завтрака мы отправились бродить по Киеву, увидели фотографию, зашли и снялись. Всеволод все время смешил нас и фотографа. Один Минский выдержал характер во время сеанса... Ах, кажется, что это было еще вчера! Быстро мелькают и уходят в вечный мрак великие тени — и мог ли я тогда думать, что через каких-нибудь два или три года после этого веселого утра мне придется над могилой Гаршина говорить прощальное слово...»
Политические события развертывались с роковой неизбежностью, гремящим шагом надвигалась одна из великих трагедий революционного движения в сторону «потрясения основ», во что бы то ни стало, без особой планомерной программы, стихийностью смущавшего многих, но зато увлекавшего в свой водоворот энтузиастов. К этому времени еще господствовало воззрение на крестьян, как на рабочих, но уже стал поднимать голову пролетариат в лице таких самородков, как Петр Алексеев, или Халтурин [239] .
239
Имеются в виду первые революционеры-рабочие: ткач Петр Алексеевич Алексеев (1849–1891), судившийся по так называемому «Процессу 50-ти» за революционную пропаганду и произнесший на суде знаменитую обличительную речь, и столяр Степан Николаевич Халтурин (1856–1882), осуществивший 5 февраля 1880 г. террористический акт — взрыв в Зимнем дворце с целью покушения на Александра II, в результате которого погибло 11 человек нижних чинов конвоя (героев русско-турецкой войны 1877–1878 гг.) и 56 человек было ранено, но царь остался невредим.
Правда, и Халтурин был втянут в свое течение народовольцами; — последовал взрыв в Зимнем Дворце. Но, с другой стороны, из народовольческой партии совсем выпадали все чаще и чаще иные видные деятели, наторевшие в практике хождения в народ и потерявшие веру в целесообразность той революционной деятельности, которую они себе некоторое время вменяли в обязанность. Так, жившие на нелегальном положении, народовольцы Каблиц и Фаресов [240] — последний просидел четыре года в одиночном заключении — предпочли подпольной работе надпольную. Каблиц в 1880 году весь отдался журнальной работе и поступил на государственную службу в контроль. Примеру его последовал Фаресов. Определенный узкий идеал либерально-буржуазной земской партии — добиться конституции, хоть и куцой, о чем представители литературы при свидании с диктатором Лорис-Меликовым [241] , откровенно заявили ему — соблазнил не только Фаресова и Каблица. Положительно можно сказать теперь, что и террористы, исповедуя тогдашний тактический символ революционной веры, что «не революция для народа, а народ для революции», имели в виду прежде всего конституцию, Один только Самойлов — скептически относился к конституции, открыто в наших кружках не высказываясь даже за республику, и вообще считавшийся человеком, взгляды которого были умереннее, например, политических взглядов чиновника Воропонова, всегда кричавшего, что пора «устроить камуфлет» [242] , или свободолюбивых профессоров, получавших в награду за преподавание государственного или полицейского права превосходительные чины и звезды. Кстати, надо вспомнить, что и первомартовцы на суде публично заявляли, что они добивались только правового порядка, были, так сказать, его застрельщиками, а исполнительный комитет в известном письме к Александру III предлагал мир от имени народовольцев на условиях только амнистии и дарования России представительного образа правления; следовательно, народовольцы являлись до конца только красной гвардией либерального земства, и лишь после того, как Александр III, поколебавшись и не приняв мира, казнил Желябова и его сподвижников [243] , их сменили социалисты-революционеры.
240
Иосиф Иванович Каблиц (1848–1893) — публицист, писавший под псевдонимом И. Юзов, Анатолий Иванович Фаресов (1852–1928) — писатель, публицист, мемуарист. Будучи по убеждениям либеральными народниками, в членах организации «Народная воля» ни тот, ни другой не состояли.
241
Михаил Тариелович Лорис-Меликов (1825–1888) — российский государственный деятель, член Государственного совета (1880), генерал от кавалерии, генерал-адъютант. 12 февраля 1880 г. был назначен главным начальником «Верховной распорядительной комиссии, учрежденной для борьбы с крамолой» с чрезвычайными полномочиями. Ожидалось, что он возглавит непримиримую борьбу против революционеров, однако Лорис-Меликов стал действовать иными методами, подтвердив свой образ хотя и строгого, но либерального и конструктивного государственного деятеля. Он обратился к жителям Санкт-Петербурга с особым воззванием, в котором заявлял, что главную силу, способную содействовать успокоению в государстве, он видит в поддержке общества. Такая политика Лорис-Меликова получила название «диктатуры сердца», а его самого прозвали «бархатным диктатором». В начале сентябре 1880 г. Лорис-Меликов провел «профилактическую» встречу с редакторами ряда петербургских газет и журналов, о чем сообщал Императору Александру II: «По поводу появившихся в последнее время в некоторых периодических изданиях статей, я счел обязанностью пригласить к себе редакторов более значительных газет и журналов для подробного с ними объяснения и для сделания им строгого внушения...» (Былое. 1917. №4 (26). Октябрь. С. 36).
242
Камуфлет (фр. camouflet) — подземная вспышка пороха, малая мина, небольшой взрыв; в переносном значении — неожиданный удар, подвох.
243
Революционер-народник Андрей Иванович Желябов (1851–1881), арестованный за два дня до цареубийства 1 марта 1881 г., потребовал у следствия приобщить себя к делу цареубийц и был по приговору Особого присутствия Правительствующего сената повешен на Семеновском плацу в Петербурге вместе с другими первомартовцами 3 апреля 1881 г.
Выстрел Веры Засулич в обер-полицеймейстера Трепова был актом скорее анархистским, в том смысле, что он не был организован партией, равно как и неудачное покушение Соловьева на Александра II [244] .
По словам Жемчужникова, Засулич, оправданная судом и, при выходе на улицу, отбитая от полиции, сочувственно настроенной публикой, провела несколько дней в редакции «Слова», прежде чем удалось обеспечить ей бегство за границу [245] . Одно время мы верили, что это, действительно, так было. Но большой трус был Жемчужников, и потому за достоверность факта ручаться нельзя.
244
Мемуарист называет покушения террористов-одиночек (В. И. Засулич на петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова 24 января 1878 г. и А. К. Соловьева на Императора Александра II 2 апреля 1879 г.), совершенные по личному почину, а не по решению революционной организации.
245
31 апреля 1878 г. в здании Окружного суда (Литейный просп., № 4) состоялось судебное рассмотрение дела Веры Засулич (см. предшеств. примеч.). Председателем суда был А. Ф. Кони, обвинение поддерживал прокурор К. И. Кессель, в качестве защитника выступал адвокат П. А. Александров. Вердиктом присяжных Засулич была полностью оправдана. Оправдательный приговор был восторженно встречен в обществе и сопровождался манифестацией со стороны собравшейся у здания суда большой массы публики. Когда карету с освобожденной подсудимой на углу Воскресенского (ныне Чернышевского) просп. и Фурштадтской улицы пыталась задержать полиция, толпа отбила Веру Засулич, причем произошла перестрелка. Несколько дней Засулич скрывалась в Петербурге на конспиративной квартире, а затем тайно выехала за границу, в Швейцарию. Сообщение мемуариста о том, что Засулич скрывалась «несколько дней в редакции «Слова»» (по адресу: Поварской пер., № 6), вызывает сомнение.
Кравчинский [246] был тоже вхож к нам — опять-таки по свидетельству Жемчужникова; лично я никогда не видал Кравчинского в «Слове» ни до убийства Мезенцова, ни после. Как известно, Кравчинский был тоже, несмотря на свой терроризм, буржуазным социалистом.
Так или иначе, все эти революционные зарницы и молнии волновали петербургских журналистов. Даже «Новое Время» получило грозное предостережение за сочувственные статьи по поводу Засулич. Хотелось и мне откликнуться на события. Научный арсенал мой казался мне слишком бедным. А тут стали меня посещать всё повелительнее мечты о романе, о том, как бы воплотить в поэтические образы факты живой действительности. Бегало перо по бумаге иногда до рассвета, а утром Марья Николаевна, просыпаясь, спрашивала:
246
Сергей Михайлович Кравчинский (псевд.: С. Степняк, 1851–1895) — революционер-народник, в 1878 году совершил теракт — убийство шефа жандармов Н. В. Мезенцева, после чего был вынужден скрываться за границей. Автор книги очерков «Подпольная Россия» (Milano, 1882, на ит. языке; по-русски — Лондон, 1893).
— Что это пахнет жженой бумагой? Ты опять бросил в печку свой рассказ?
Наконец, рассказ мой «На чистоту» — вызванный известием о казни в Одессе Дмитрия Лизогуба, которого я знал, знал и его брата, морально не похожего на него — я прочитал Дмитрию Андреевичу Коропчевскому. Ему понравился рассказ, и он благословил печатать.
— Мы его пустим в первой же январской книжке, только надо будет подписать псевдонимом, потому что вы составили себе имя, как ученый.
— Ну, какой я ученый.
— Вы популяризатор, а без знаний нельзя быть им. Как звали вашего деда со стороны матери?
— Максимом. А фамилия его была Белинский.
— Великолепно. Подпишите рассказ «Максим Белинский». Пока — чей, никому ни слова. Посмотрим, как его встретят.
Рассказ вышел в свет первого января 1880 года. Жемчужников, Венгеров, Жуковский, все сотрудники расхвалили его. Тогда Коропчевским был раскрыт псевдоним. Меня единогласно поздравили с «новым дарованием».
В том же году было напечатано еще несколько моих рассказов. Между прочим рассказ «Ночь» в первомайской книжке, по содержанию и настроению, совпал с рассказом Гаршина под тем же заглавием. Он встретил меня уверением, что он моего рассказа не читал, когда писал свой очерк, сданный Салтыкову, к тому же, еще в феврале. Разумеется, так это и было: кристальный Гаршин мог говорить только правду. Дело в том, что в воздухе носились одни и те же социальные образы, и более чуткие могли одновременно воспринять их. Прибавлю, что рассказ Гаршина был лучше моего.
За рассказ «На чистоту», с упоминанием о нем, было объявлено «Слову» первое предостережение.
Между прочим, из Парижа, по рекомендации Тургенева, были присланы нам рассказы двух дебютирующих авторов — Алексиса и Мопасана [247] . При особом письме Мопасан просил, чтобы его рассказ «Boule de Suif» был посвящен одному из редакторов «Слова». Коропчевский предложил, чтобы было выставлено на посвящении мое имя. Я отказался и предложил, чтобы Коропчевский выставил свое имя. Жемчужников благоразумно предложил вычеркнуть посвящение. Таким образом, Мопасан начал свою литературную деятельность в «Слове».
247
Поль Алексис (1847–1901) — французский писатель, драматург, журналист. Основные произведения: комедия «Мадемуазель Помм» (1879), новелла и драма «Конец Люси Пелегрин» (1880), пьеса «Служанка про всё» (1891), инсценировка романов братьев Гонкур «Братья Земгано» (1890) и «Шарль Демайи» (1893). Ги де Мопассан (1850–1893) — французский романист и новеллист, классик французской литературы. Первый рассказ Мопассана «Пышка» вышел в свет в 1880 г. вместе с повестями Золя, Алексиса, Сеара, Энника и Гюисманса в сборнике «Вечера в Медане» («Les soirees de Medan»).