Чтение онлайн

Но нет — больше ей невмоготу продолжать комедию с пиршеством и возвращением в прошлое в этом не-топленном и мрачном доме. Она окоченела от холода, едва высунувшись из-под одеяла. Как всякое насилие над собой, она не может долго изображать веселье. Они разом умолкли и сидели понурые и обессиленные.

В темноте по-прежнему светится зрачок радиоприемника, точно чьи-то глаза. Снова врывается передача из Организации Объединенных Наций. Кто-то говорит на чистом, гладком французском языке. Затем переходит на английский, затем на немецкий, плавая в эфире, точно рыба в воде.

— Это Camincker, Camincker! — пораженный внезапной догадкой, восклицает Репнин. — Я узнал его по голосу. Он переводит с немецкого на английский и французский, словно у него было три матери: немка, француженка и англичанка. Он запросто переводит любой жаргон, сленг, передает характер оратора, его интонацию. Последний раз я встретил его в Риме на одном конгрессе. Кто знает, встречу ли я его когда-нибудь еще! Он теперь работает в этой Организации. Жалованье там фантастическое.

— Почему бы и вам, darling, не получить такое же место? — язвительно замечает его жена.

— А потому, что переводчиков очень строго отбирают, к тому же предпочтение отдается известным борцам за демократию, а таких тоже немало.

Она кладет радиоприемник к себе она колени. Нет, она положительно ничего не понимает. Разве Сурин и Барлов, разве Андреев, они не были борцами за демократию? Некоторые так поразительно преуспели в Париже. А он? Вы не хотели остаться в Португалии, чтобы не попасть в лапы к немцам. Мы перебрались сюда, когда Лондон горел. И что же англичане? Они возводят памятники своим собакам. До свидания, мол, на том свете! А вам, Ники, что они вам говорят?

— Вы сами знаете, что они говорят! So sorry, как жаль.

Репнин смеялся над своей женой, когда в Гайд-парке она возмущалась памятниками, воздвигнутыми любимым собачкам. Неужто англичане и правда думают соединиться с ними на том свете? На фоне нужды и человеческого горя, которые она наблюдала в этом огромном городе, все это представлялось ей безнравственным, хотя и сама она еще недавно держала маленького белого резвого, как ягненок, пуделька, которого очень любила. Но, видно, и на ней сказались невзгоды последнего времени, ожесточив характер этой прекрасно воспитанной генеральской дочери, и теперь в ее голосе иной раз прорывались слишком резкие нотки, в особенности когда она сердилась на беспечность и легкомыслие своего мужа, хотя сама же она и поощряла в нем эти черты из сострадания к нему. Танцевальная музыка умолкла, и из радиоприемника полились звуки «Фантастической симфонии».

Аппарат майора Холбрука был послушным орудием в руках Нади и мгновенно отвечал на все ее движения.

Услышав вступительные аккорды «Фантастической симфонии», которую стали исполнять будто по его заказу, Репнин встал спиной к зеркалу и начал размахивать руками, словно в руке у него была дирижерская палочка. Он не чувствовал холода. Пламя свечи проецировало на стену его громадную тень. В молодости Репнин учился музыке, играл на скрипке, это здорово выручило его в Португалии. Он мог этим прокормить свою жену, неплохо зарабатывая в ночном баре. И сейчас еще он иной раз вскакивал ночью с постели и начинал, точно невменяемый, дирижировать невидимым оркестром. «Временная замена Тосканини», — шутил он на свой счет. Но сегодня это размахивание руками, отчего тень на стене насквозь промерзшего, темного, занесенного снегом дома становилась еще больше, пугала его жену, как, бывало, в детстве пугали тени. Робким голосом она просит его прекратить. Сначала тихо, потом все настойчивей. Его забава кажется ей дикой, нелепой и жуткой. Он и сам чувствует усталость, и падает как подрубленный на постель, и говорит прерывающимся голосом:

— Девочка моя, ну разрешите мне хоть ненадолго почувствовать себя кем-нибудь другим, тем, кто бы мог избавить вас от неминуемо приближающегося конца. Все же какое чудо эта трансляция радиосигналов (когда-то я это изучал), эти волны звуков, перелетающие к нам через реки и горы, через воздушные пространства. Радиоприемник — последнее развлечение, которое нам осталось. Забудьте обо всем, что с нами случилось. Я буду терпеливо сносить все до последнего вздоха. Буду думать о людях. О нас, о Новикове, и его уходе в небытие. О Робеспьере — он умирал, часами неподвижно лежа на диване, хватая воздух ртом. О чем он размышлял? Я не знаю больше, что мне делать в Лондоне! Почему у меня нет возможности обеспечить себя хотя бы настолько, чтобы не очутиться со своей женой, которая значительно моложе меня, на улице с протянутой рукой? Я хочу работать. И не могу понять, почему мне этого не разрешают. В Праге я служил чертежником в министерстве. У нас был маленький домик. Как это было дивно, когда в Праге цвели фруктовые деревья! Ведь нам ничего особенного не надо, всего только тишины и покоя. Я никогда не забывал Россию. Когда мы продали последние драгоценности, я не чувствовал страха. Мы безбедно прожили на них три года. Я не стеснялся своей роли, когда играл на скрипке в ночном баре в Португалии. Мы не голодали. Жизнь там бедная, но люди сердечные. Впервые в Лондоне меня сдавило железным обручем и не отпускает. Кажется, больше нет сил. Самое плохое — постоянно чувствовать отвращение ко всему. Никогда не думал, что есть на свете такой огромный старый город, где с тобой так приветливо здороваются, но все это сплошное лицемерие.

— Обещайте мне, Ники, — тихим сонным голосом говорит ему жена, — что вы сходите еще раз в Министерство труда, к этому майору. — И потом продолжает невесело: — Если бы у меня был ребенок, я бы согласилась уехать в Америку. Я бы всем пожертвовала ради вашего ребенка и рассказывала бы ему о его отце. Поверьте, никому другому, после вас, я бы не могла принадлежать. Нет, это невозможно после того счастья, которое длилось столько лет! Я бы жила воспоминаниями до самой смерти. И тихо отошла бы к своему отцу. Если бы вы остались одни, вы бы легче устроились на работу, уехали бы в какую-нибудь колонию, вам ведь обещали дать место в колонии. Со мной все гораздо сложнее. У меня одна только мысль — не дать вам докатиться в этом Лондоне до нищенской сумы. Я знаю, то же самое думаете и вы обо мне.

Все еще под впечатлением невыразимо печальной, фантастической музыки она лежала навзничь на постели, как покойная. Чуть ли не каждый вечер в последние дни у нее шла носом кровь. Только ее волосы цвета старого золота светились в темноте. Эта женщина была единственное, чем он дорожил в своей жизни. И вот до чего дошла она с ним в этом городе. Где принято прощаться со своими собачками в надежде снова встретиться на том свете.

НЕОБЫКНОВЕННАЯ МЕТАМОРФОЗА

После той ночи, когда жена предложила ему расстаться, Репнин увидел в окне первые приметы весны, они ощущались на деревьях, в небе, в самом воздухе. И утренний свет, почудилось ему, стал теперь не таким, каким был раньше.

Солнечные лучи пробивались сквозь драные черные шторы, оставшиеся с той поры, когда Лондон бомбили. Репнина охватило безотчетное предчувствие добрых перемен — весна и им принесет что-то новое и жизнь их изменится к лучшему. Оттого он и проснулся сегодня в приподнятом настроении.

И в Наде с первых ее слов Репнин обнаружил перемену. Она заговорила о куклах и вспомнила попутно вчерашний разговор о самоубийстве. Ей ненавистна сама эта мысль, продолжала она тихим голосом, все ее существо восстает против этого. В последнее время он пал духом и жил воспоминаниями, но ее дух не сломлен. Они слишком молоды, чтобы жить только прошлым. Они должны жить будущим. Дальше так не может продолжаться, но мысль о самоубийстве — это не выход.

— Коля, дорогой, — ластится она к нему, — не может быть, чтобы этот дом в снегу означал конец. Мы еще поборемся с Лондоном, с удушливыми объятиями этого полипа.

Она словно бы угадала его мысли, они пришли к ним обоим, когда он раздвинул черные шторы и комната наполнилась светом нового утра. В ночном кошмаре привиделось им страшное чудовище.

— Проснитесь, Ники, — шептала она мужу, задремавшему вновь, и будила его поцелуями. Она целовала его как мать. Нежно. — Посмотрите, солнце блестит на снегу. Вам надо еще раз наведаться к тому майору, в Министерство труда. Может быть, у него найдется для вас какое-нибудь место.

Министерство труда, упомянутое его женой, имело специальное отделение по трудоустройству разоруженных поляков. Оно старалось их куда-нибудь устроить. Дать возможность заработать.

Жена напомнила ему — в том общем списке значилась и фамилия Репнина.

В этом сказалась человечность поляков — в своем бедственном положении они стремились помочь всем, кто вместе с ними сражался на стороне Англии, а после войны очутился без работы на улицах Лондона или Шотландии. В списки так называемых «перемещенных лиц» поляки иной раз втихомолку вносили имена демобилизованных офицеров из других армий, бывших союзников Англии, очутившихся здесь без всякой помощи и поддержки.