Чтение онлайн

Каждому своей.

Но малину, как всегда, испортил неисправимый Лосев-Рогатов. Это из-за его высокой востребованности всеми четырьмя и одной КГБ, на пути аспирантов встало. А что встало, скоро узнаем и мы.

dd> Оперативная информация

ЛУЧШЕ СИДЕТЬ, ЧЕМ ЛЕЖАТЬ

Открывал второй десяток траурного списка "Л" Ходорок. Он все знал. Не о конкретном списке. О себе. И о своей несчастной доле. Потому как уже сидел. И, как ни странно, был рад тому, что сидел. Потому как знал — если бы сейчас не сидел, то давно бы уже лежал.

В команду к Папе он в свое время не пошел, хотя ох как звали! Нет, не бабок ему жалко. Себя жалко. Связывать свое имя с их именами… Особенно с этим выскочкой зятем. Аллергия на него у многих. Нет, уж лучше он коммунякам окажет поддержку. Финансовую. Им деньги во как нужны. Пусть отрабатывают, нервы Папе и Семье щекотят. Состояние позволяло играть свою партию. А огромная свора осведомителей держала в курсе всех больших и малых дел.

Вот и про игру Лысого донесли одно, а при встрече он, гад, бабки требовал, вроде как, на другое. Темнит, как всегда, хитрее всех выглядеть пытается. Ну-ну. А то ты, друг ситный, на Луне живешь. А то мы не знаем, что ты можешь, а что другим поручишь. Решайле, например.

Радовался Ходорок, что много знал. Но еще больше радовался бы Лысый, если бы эти мысли Ходорка подслушал. Знать, дошло куда надо "самое тайное". Шансы его личному плану прибавило.

А Ходорок еще и потуги Небритого проанализировал.

Сел, наприкинул. Всем нонешний П-т мешать начал. Верно. Он срок досиживает, власть потрогал краешком ладони. Посмотрел — с чем ее кушать можно, и, естественно, захотел уже всей рукой, да в кулак, да чтобы вокруг только свои, никаких соглядатаев. А уж тем более в ро-ли куклы… Предупреждал же! Не тот человек! Не его надо было ставить!

Как в воду глядел, своей собственной ж… чуял.

Денег много.

Сегодня.

Окрепнет П-т, наберет свою команду, попросит поделиться. А как же! Всю страну подели-ли до него, без него. Как там, в "Свадьбе в Малиновке"? У атамана нет золотого запаса, потому хлопцы и разбегаются. А чтобы не разбегались, чтобы верой и правдой… Надо запас золотой… да потолще… и чтобы ни у кого больше не было… и чтобы никто не посмел диктовать… он же старой закалки, коммунистически-кагэбэшной. Государственник. Того гляди, затеет национали-зацию. Или пересмотрит итоги приватизации…

Ходорок недолго чесал репу.

Созвонился с Гусем, перемололи ситуацию. Гусь аж чуть слюнями не захлебнулся. Очень ему хотелось отомстить за свое выдворение и разорение.

На следующее утро полетел в Лондон, навестил опального Березу. В его согласии не со-мневался. Просто решил прощупать, есть ли у того силы, способные издалека помочь. Ну и… идея его, воплощение не грех на друзей переложить, а самому в стороне постоять. Вдруг чего не по плану пойдет?

Береза пуще Гуся загорелся, тут же сделал несколько звонков, в том числе… даже вслух фамилию называть страшно! Там и ударили по рукам. Береза взял на себя даже больше, чем рассчитывал Ходорок. Он через купленных людей в МИДе своей новой родины подготовит почву на предмет принятия Двором Двойника. И финансирует проект.

Ответ из высокого кабинета не заставил долго ждать.

Клюнули. И даже своего глубоко законсервированного агента на новые задачи переориен-тировать успели.

Операции присвоили кодовое название "Замена".

ПЯТИРИЖДЫ, НО НЕ ГЕРОЙ

ПЯТИРИЖДЫ, НО НЕ ГЕРОЙ

Любимый аспирант, по совместительству свояк и вербовщик, обещавший поставить Рогатова-профессора на постоянное довольствие к Наташкиной и Юлькиной грудям, благополучно завершил вербовку и ушел.

Профессор проводил его долгим скрежетом зубов о воротник с капсулой яда, но раскусывать сегодня не стал. Подарок Юльки дорог ему в целом виде, особенно сейчас, когда временное довольствие переросло в постоянное двойное удовольствие. Плюхнулся в наконец вернувшееся к нему с повинной горячо любимое кресло и воскликнул.

— О-ё-ёй! Шухры-мухры…

Еще вчера восклицание профессора, как и скрежет его зубов, записали бы четыре особочувствительных микрофона в трех разных студиях звукозаписи и одном передвижном сантехническом автомобиле. Это он с виду сантехнический, а внутри очень даже технически не сан, а принадлежащий КГБ мобильный пункт подслушки и подглядки. Дежурные офицеры и профессиональные звукорежиссеры проанализировали бы и отыскали в словах профессора тайный смысл, а потом спланировали бы свой обед исходя из суммы лимита, отпущенного на молоко за вредные условия труда. Сегодня микрофонов вокруг профессора стало на один квадратный килограмм больше.

— Я теперь как маршал Хрущев или генсек Жуков четыреждым стал! — почесал разноцветную бороду.

Под ногтями кто-то недовольно зашевелился, многолапчатый. Профессор поймал проходимца, небольно откусил все сучащие лапки по правой стороне — чтобы налево не ходил и другим не навредил, и отпустил с миром. А потом вдруг по-новому глянул на свою корявую растопыренную ладонь и опамятовал.

— Ах, ты, мать твою! Про сегодня-то забыл! Я теперь как Брежнев, пятирижденный! Только и разницы, что те герои, а я подряд завербованный. Вот времена пошли! Меня ж еще и КГБ в свою банду пригласило…

Зря он вслух размышлял. Ведь предупреждали же его, старого, прослушивать будут. Говорили русским языком, не ляпни чего-нибудь там, начальство у нас злое, голодное, враз с потрохами съедят. А и не можешь удержаться, используй свой родной, чукчатский. Не сразу разберут, а когда переводчика сыщут, уже и отмазку заготовишь. И на неточность перевода свалить завсегда можно, потому как в каждом стойбище свой диалект, свои разученные слова. Это в русском их сотни тысяч, слов-то разных. А в родном чукчатском тоже сотни, но только полторы, из которых двадцать три слова про оленя. А остальные тоже нужные: куда пошел, пес рогатый, и кого сегодня, в случае неудачи на охоте, хавать будем. Но профессор начисто забыл многочисленные инструкции, поучающие, как правильно, согласно вновь принятого Думой трудового кодекса, ведут себя послушные шпионы и завербованные агенты. С раннего детства он помнил только одного коллегу, на которого всегда хотел равняться. Звали того скромно: профессор Плейшнер. Молодому оленеводу нравилось уважительное обращение. Добился таки, стал профессором. А тут и второе подоспело. И судьбу, сам того не подозревая, готовил себе аналогичную.

— Аспиранты к себе вербуют. Ну, с этими понятно. Молодость! Бедные, а соблазнов вокруг! — дискотеки, пивко. Девушки тоже сейчас не те, что в наше время! Раньше это бесплатно было, для удовольствия обеих участвующих в процессе сторон. Теперь одна сторона за все норовит капустой взять. Вот и мечутся ребятки, любому заработку рады. Позовут вагоны разгружать — пойдут. Позовут крышу крыть — все равно пойдут. Мои, видать, шибко умные, — сердце профессора трепетно взбрыкнуло всеми своими копытами, — на интеллигентную работу пригласили, разведчиками. Хорошо! Ценят, значит. Ну и они… заботливые… любят своего профессора… не бросили на произвол судьбы, к себе позвали, в долю. Правильно. Опыт у них какой? А никакого! Кто будет ими руководить? Он, Лосев! Кто будет на пути истинные наставлять, гонорары пропорционально ученым степеням… или возрасту? Опять же он! Профессор!

Вот только с секретами проблема. Им же, гадам, сведения нужны разные. Они же, сволочи, если им ничего не давать, интерес потеряют, платить перестанут. Аспирантов моих из разведчиков за неуспеваемость отчислят, а те вынужденно и меня от довольствия отлучат. И от Юлькиного, и особенно от Наташкиного.

— Эх, — горько вздохнул последний раз в прошлой безмятежной жизни профессор. — Думал до пенсии тихонько дожить, мульку прогнать. Теперь придется новую жизнь начинать, перенастраиваться. Я ж как? Из одной книжки немного, из другой… Так и надергал. И на лекции надергал, и на диссертации. Оно как у всех. Для внутреннего применения сгодится. А для наружного не прокатит. Там не такие дураки сидят. Тему теперь новую брать придется, перспективную. А какую? Хоть бы подсказали, кормильцы, что их интересует, в левую или правую сторону? Кабы знал, я бы, может, чего-нибудь придумал. Или у проректора по науке попросил.