Чтение онлайн

Летом 98-го «ТВ-Траст» объявило: «Траст» скупает акции хлебозавода по 50 рублей за штуку. Завод был еще раньше акционирован, каждый его работник получил по 40 акций. И при тяжелой нищете, в которую город попал при Гельмеле, почти все продали свои акции. 2000 рублей, сколько выходило за индивидуальный их пакет, для большинства славгородцев были очень большие деньги.

И дальше все произошло по той же схеме. В силу «синдрома Кайзера» и Раиса Петровна покинула родной завод, который тут же был разъеден «Трастом».

Почему убили Кайзера, понять было не трудно. Тугой борец, который пользовался здесь огромной популярностью — он никогда живым не сдал бы мясокомбинат. Но зачем было изгонять двух одаренных директрис с уже захваченных заводов? Ведь это все равно что резать кур, несущих золотые яйца! «Траст» был при Гельмеле полным монополистом в городе. Любые экономические комбинации и льготы по производству, помощь городу с его большой немецкой диаспорой со стороны германских немцев и т. д. Включай в работу грамотных директоров — и набивай мошну!

Но почему-то самых грамотных как раз и выключали. Марунина сказала: «Я не устраивала, потому что была не их. А им прежде всего были нужны свои». И еще высказанный мне втихаря резон: «Ну это же братки, у них и психология братков: всю ночь кормить, к утру забить. Отнять и поделить. А это уже невозможно изменить».

Кстати Марунину, как и Черепову, позвали снова на завод, когда он уже был отдоен по первому разу. Она его вновь оживила, он был отдоен еще раз — и выплюнут уже вконец.

От этих женщин, оказавшихся храбрее мужиков, я уяснил и деловой, так сказать, облик супостата. Чистый хапок — еще той, паскудно-комсомольской школы, учившей под гибельное для своей эпохи словоблудие тянуть только к себе, ни капли не смущаясь, что при этом может рухнуть все. Мне еще запомнилась такая фраза преуспевшего в том же ключе дельца, которого спросили: «Если руку на сердце, вы больше в жизни сделали добра или зла?» — «Вопрос неправильно поставлен. Я больше сделал нужного для себя, чем ненужного».

Одновременно я понял, и зачем Гельмелю опять власть в городе, уже обобранном в его первое пришествие. Тот самый фирменный «второй отсос», как в случае с пивзаводом и хлебозаводом — только теперь уже всего, живущего мелкой торговлей и полукустарным производством городка. Коломиец на случай его второго пришествия дал такой прогноз: «Воцарит настоящий «паханат», монополия одной фирмы, остальных сметет как ураганом».

Но еще мне было интересно, что все же заставляло не одних беспамятных старушек, занятых в Гельмель-шоу, отдавать ему свои симпатии? Из очень обтекаемых, при общегородской словобоязни, признаний тех, кто помнил о «черных годах Гельмеля» и при этом был готов опять под него лечь, я извлек следующее. Им было ясно: если «Траст» всадил в свой экран перелицованного Гельмеля — уже на пути к своей цели не остановится ни перед чем. Поэтому упрямиться — себе дороже будет: городок-то маленький, и сквозь стекла кухонь, столь же прозрачные, как и у Кайзера, чья тень снова всплыла зловещим образом, хорошо видно всех.

Был и еще резон, который повторяла преимущественно молодежь: «Раз он богатый, буду за него голосовать». И что богатство тех, кто ничего не строил, только отнимал, может быть лишь отобрано у бедных — какую-то часть этих бедных не смущало все равно.

Что можно было этим бедным во всех смыслах людям по такому поводу сказать? Только одно: да, на упрямых возят воду, но на покладистых — дерьмо. И если кто готов сидеть в нем, никакой другой его силком не вытащит оттуда. Что я дословно и сказал в статье, написанной после общений с тремя дамами.

Отнес ее на сверку им — у них еще достало духа и расписаться под всем ими сказанным. Галина Кайзер, восхитившая меня своим спокойным мужеством, еще нашла где-то огромную листовку ее мужа и передала мне. Когда она прочла статью, я понял, что мой скромный словесный памятник ее покойному супругу тронул ее глубоко. И при прощании она мне повторила несколько раз: «Хоть вы себя поберегите! Очень хочу, чтобы вы уехали живым!»

По правде говоря, ее слова заставили меня невольно вздрогнуть, и даже пробежала малодушная мыслишка не бегать больше на зарядку по утрам. Но поразмыслив, я решил, что от судьбы не убежишь: резвый, как говорится, сам наскочит, на тихого черт нанесет. Но тем не менее тень Кайзера до самого конца кампании маячила невольно и перед моим мысленным взором.

В конце концов мое пророчество насчет охотников дать показания на супостата не только целиком исполнилось, но и, как будет дальше видно, перевыполнилось даже. И я уже мог повторить за грибоедовским героем: «Я про него скажу такую правду, что хуже всякой лжи!» Но где и от чьего лица ту правду было говорить — при уже названных законодательных запретах на вольное перемыванье кандидатских косточек?

Формально, а честней сказать — фиктивно эти вешняковские запреты должны были избавить наши выборы от неразлучной с ними лжи и того черного пиара, коим занимались мы. Но на самом деле только обязали лгать хитрей, избавив от последней, не увязанной с выборными ухищрениями правды. Это, очевидно, понял и Путин, отменив почерневшие уже до неприличия губернаторские выборы. Но и этим в сути не исправил ничего — перепустив только те деньги, что как шли, так и идут на выборы, из наших вольных жил на более высокий уровень. Сегодня такса, как известно всем, кто в курсе, за пост губернатора — 7 миллионов долларов. И надо, как сказал своим пиарщикам один сибирский губернатор, «греть уже не вас, шакалов, а решающих всерьез вопрос».

Но в принципе — возможны ли у нас честные выборы? Думаю, что перво-наперво для этого должна быть честной пресса, дабы избиратель мог хоть знать, кого на самом деле избирает. Не может, по определению, быть какой-то частной, купленной вместе с газетой или телеканалом правды — Березовского, Потанина, Лисина; правда может быть для всей страны только одна. С этого надо начинать, а не с бессмысленных, при сохранении наших кривых экранов и зеркал, запретов. Я написал об этом статью «Черный пиар» — но, разумеется, достиг ей только озлобления коллег, кормящихся вместе со мной тем же пиарством.

Короче говоря, добытую мной правду надо было как-то довести до местного ума. Сделать ее рупором нашего главу было нельзя: это ломало его имидж пеньковатого, зато надежного хозяйственника и миротворца. Тогда-то мы и вспомнили про Коломийца, шефа местных бань, который в случае победы Гельмеля наверняка терял свой банный пост.

Он, понимая это еще лучше нашего, пошел ва-банк: согласился стать дубль-кандидатом, чтобы от своего лица, согласно вешняковскому регламенту, глушить противника. И тут уже мы наработались с ним всласть — и я не исключаю, что сама возможность прозвенеть на весь свой город грела его не меньше прагматичного расчета.

Ему помогли зарегистрироваться, и я задал ему темы для двух его спецвыпусков — не без расчета просто занять тем его бодливый разум, дабы не мешал. Тем более он накануне задал мне такую сцену. Стучится в мою дверь — а я уже по эдакому заговорщицкому стуку научился узнавать его; заходит и, буровя взглядом, спрашивает: «Ну и кто я теперь?» Я чуть подрастерялся от его вопроса: «То есть?» — «Ну кто — на вашем поганом языке?» — «А, ну ты по-нашему дублер…» — «Нет, ты мне дуру не гони! Я знаю, как я называюсь!» — «Как?» — «Дебиленок!» Тут я все понял: это он, значит, нарыл мою статью, где я вскрывал все карты черных пиарщиков, цинично называвших кандидатов дебиленками. И прибежал за сатисфакцией — которую и получил в традиционном для Руси формате, отняв тем кучу времени и вынудив меня переступить личный завет не пить с утра.

На пару дней он от меня отстал, но когда, опять как партизан на явку, притащил плоды своих колючих дум, они превзошли все мои ожидания. Прежде всего он придумал бесподобное название для своей газеты против супостата: «Не дай Бог!» — уже меня на этом конкурсе оставив на пять пунктов позади. Потом враги замучились писать, что это жалкий плагиат, что это уже где-то у кого-то было — но это был их жалкий лепет оправданья. Как в музыке — всего 7 нот, и все, от Моцарта до группы «Манго-Манго», пишут ими, так и в литературе — ограниченный набор словес, и король тот, кто в точку применил их в нужном месте. А до чего это название попало в точку, чуть позже мы с Серегой убедились опять-таки воочию. Ну а пока, хотя Серега и Сергеич его восприняли скептически, я настоял на нем категорически — или сдаю свой ноутбук, пишите дальше и редактируйте все сами.