Роман в социальных сетях
Шрифт:
«А эту фразу повторяют обыватели, всю жизнь просидевшие в своих норах, — подключилась «Зинаида Пчель». — «Афанасий Голохват», меня тоже не устраивает правительство!»
«Наше правительство не хуже других, — ответил ей «Иннокентий Скородум». — Или вы хотите, чтобы они честно признались: «Нам плевать на вас, мы хотим красиво жить»? Конечно, таким можно было без колебаний отдать голос на выборах. Но они держат нас за детей, которые страшатся правды. А может, так и есть? Однако с возрастом меня не покидает странное ощущение. Мы могли сидеть с ними за одной партой, дразнить вместе учителей, проказничать, я мог видеть их дурные поступки, которых в детстве никто не избежал. А теперь от этих людей зависит моя судьба. Кто они? Почему распоряжаются моей жизнью?»
Авдей Каллистратов тоже ходил на тайные собрания, слушал разговоры о революции, в которую не верил. «А хоть бы и случилась, — думал он, — все вернется на круги своя. И дело даже не в пролитой крови, а в том, что прольется она напрасно». На квартирах Авдей Каллистратов обнаруживал себя среди мальчишек, знал наперед, чем все обернется, видел, что сила вещей рано или поздно превратит их в таких же жирных котов, которые вызывают у них негодование. И все равно посещал их тайные вечери, куда его гнало одиночество. «Только росток живет, — вспоминал он китайскую мудрость. — Состоявшееся уже умерло». И, посещая «квартирники», где жизнь била ключом, Авдей Каллистратов грелся у чужого огня. Исходя из своего богатого опыта, он давал разумные советы, а про себя думал: «Разве можно обсуждать, как жить, если не знаешь, зачем?» Вскоре Авдей Каллистратов стал пользовался уважением, превратившись в министра теневого кабинета, и никто не догадывался, что он таким образом скрашивал жизнь. Его прежние отношения с писателями научили Авдея Каллистратова держать язык за зубами, но в интернетовской группе он разоткровенничался:
«Одно правительство стоит другого, но почему от этих людей, много худших меня, зависит моя жизнь?»
«Вы что же, анархист? — по-своему поняла «Зинаида Пчель». — Как же совсем без правительства? А кто будет указы писать?»
«Да он сам метит в правители, — вмешалась «Дама с @». — Какой из него анархист, просто баки нам заправляет».
И Авдей Каллистратов вспомнил, что стар, что подбери он самые правильные, самые нужные слова, его все равно не поймут, потому что все языки бессильны выстроить мост между поколениями. «Крепкое дерево обречено на смерть, — снова вспомнил он китайцев. — Но зачем тогда мудрость? Чтобы легче умереть?»
«А что вас, собственно, не устраивает? — писал ему Сидор Куляш. — Вы свободны и можете позволить себе жить в любой стране. На выбор! Или хотите обратно в прошлое? Нравится рабство, голод?»
«Не трудитесь, — осадил он. — У меня есть телевизор».
От родителей Афанасий Голохват был очень далеко. С матерью он, правда, изредка переписывался, а с отцом после развода виделся всего раз. Они сидели в суши баре, отложив палочки, ковыряли рыбу вилками, и их разговор был таким же острым, как еда. «У нас ничего общего, — вспоминал Афанасий Голохват их встречу. — Его ли я сын?» Он морщился, намереваясь серьезно поговорить на этот счет с матерью, но откладывал до лучших времен. А потом учеба и протестная деятельность поглотили все его мысли. После развода мать пыталась сделать мужа из Афанасия, превратившись в наседку, тряслась над каждым его шагом, под видом семейных дел, обсуждая свои обиды и желания, она ревновала его к отцу, уличным мальчишкам, прогоняя которых, высовывала голову из форточки, смешно наклонив ее набок, ревновала к истории и фантастике, которых не понимала, считая прошлое такой же выдумкой, как и будущее. Вечерами она готовила с сыном уроки, отмечая каждую его ошибку подзатыльником, учила с ним грамматику, которую он с тех пор возненавидел. Ей казалось, что она любит сына, что готова отдать ему все, а он все не мог дождаться окончания школы, чтобы поступить в столичный университет. «Неблагодарный, — жаловалась она соседям. — Совсем мать забросил, а ведь я посвятила ему всю жизнь».
В отпуске, когда он чуть было не ушел из больницы, у Олега Держикрача появилось много времени. И он тоже посетил одну из квартир, где обсуждали, как переделать мир. Его позвал туда бывший пациент. Дом был на окраине, звонок дребезжал, а железную дверь долго не открывали.
— Что вам? — ощупали его колючим взглядом.
Олег Держикрач представился.
Дверь захлопнулась. Потоптавшись на лестничной площадке, Олег Держикрач уже собрался уходить, когда появился его знакомый:
— Проходите, проходите… — И пока в прихожей Олег Держикрач разматывал шарф, таинственно шептал: — Извините за неудобство, много провокаторов…
Диссиденты расположились за круглым столом, вел заседание щуплый старик с тонкими, злыми губами. Говорили по очереди, и каждый о своем. Сосед Держикрача неожиданно уснул, а, когда, толкнув в бок, ему предоставили слово, по-военному отчеканил: «Виноват, вторую ночь не сплю». Откашлявшись, он тронул лоб, будто настраивая радиоприемник, и произнес долгую речь, так что Олег Держикрач непроизвольно искал в его руках исчерканную бумагу. Он вспомнил свои беседы с пациентами, когда также думал о своем, и его подмывало спросить, сколько раз оратор произносил подобное, и верит ли сам в то, что говорит. Но Олег Держикрач был в чужом монастыре, и прикусил язык. «Все видят как не надо жить, а как надо — никто», — про себя возражал он, согнувшись над столом, как колодезный журавль. «И чем эти люди лучше тех, кто у власти?» — оглядывал он собравшихся, подперев кулаком подбородок. Олег Держикрач вслушивался в слова, смысл которых от него ускользал, и вдруг его осенило: тут каждый говорил о себе. За обличением власти он увидел боль одиноких сердец которую годами наблюдал у себя в кабинете, и ставшая за последние месяцы привычной тоска сжала ему грудь. Он чувствовал, как его затягивает в омут, где наверчивает свои круги недовольство, где водяные от всех бед с ухмылкой подсовывают пистолет, а русалки нашептывают, что по-другому жить нельзя. «Власть, безусловно, омерзительна, — подвел он черту, снова оказавшись за железной дверью, — но профессиональный революционер — это диагноз».
В метро бывший пациент, словно подтверждая его догадку, жаловался на ужасный мир, крутил пуговицу на его плаще, ища поддержки, по-собачьи заглядывал в глаза. Но Олег Держикрач не оправдал его надежд. Он смотрел на пассажиров, уткнувшихся в газеты, и думал, что они, как дети, обманывать которых — грех. «Это ли не мошенничество? — вспомнил он признания Сидора Куляша. — Обман ребенка, что может быть гнуснее?» «Да, да, конечно, власть отвратительна, я целиком на вашей стороне», — пожал он на прощанье холодную потную руку. И поймав вопрошающий взгляд: — С удовольствием бы пришел еще раз, но много работы». Сойдя на своей станции, Олег Держикрач смешался с толпой, как на иголки, натыкаясь на колючие взгляды. Его окружали злые, хмурые лица, его едва не задевали локтями, так что приходилось быть все время на чеку.
«Хорошо, что все умрут, — лавируя, как челнок, подумал Олег Держикрач. — Вот если бы все было по-другому, может, и жили бы вечно».
Вернувшись домой, он выкурил трубку, слушая радио, передававшее компот из сплетен, который считался последними новостями, и перебирал в памяти увиденное в городе.
«Да, нами управляют программы, — вспомнил он Никиту Мозыря. — И притом простейшие».
Он выключил радио и, сбросив шлепанцы, лег спать.
В группе от него в тот день появилось:
«Бедные мы несчастные! О каком правильном мироустройстве можно говорить? Сколько умерло, не найдя себя? Не раскрыв талант? Не встретив любви? Нам остается только оплакивать себя. Нет слез? Займи у соседа!»
После смерти матери Полина Траговец возвращалась с работы в опустевший холодный дом. На нее давили стены с пожелтевшими сальными обоями и трещиной в углу, в которой маленькая девочка с бантиком ковыряла когда-то спичкой, разглядывая поселившихся в ней бледных муравьев, равномерно сновавших по своим маршрутам вверх-вниз, точно для них не существовало земного притяжения. От нахлынувших воспоминаний Полину душили слезы, не в силах оставаться наедине с собой, она садилась за компьютер и как джина из бутылки, вызывала Ульяну Гроховец.
«Да что вы все киснете, — ободряла та, прочитав унылый пост «Олега Держикрача». — Вы просто нытики, мне бы ваши заботы! Вот я после бурной ночи с одним симпатягой из бара потащилась утром на фитнесс, потом в бассейн. Думала, умру! Кстати, какую посоветуете беговую дорожку — с мягким покрытием или ту, что меняет положение, имитируя горы?»
Не дожидаясь ответа, Полина спустилась вниз по ленте, вцепившись в сообщения Афанасия Голохвата о революции.
«Прикинь, — написала ему «Ульяна Гроховец». — Пнешь ты жирного кота, а на его место набежит свора тощих. Оно тебе надо?»
«Что было, то и будет, — добавила Полина Траговец от «Модэста Одинарова». — ИМХО — ничего нет нового под луной».
А потом садилась у окна с засыхавшими, чахлыми фикусами, смотрела на холодные, тускло мерцавшие звезды и тихо плакала, не зная
ЧТО ДЕЛАТЬ?
Выписавшись из психиатрической больницы, Никита Мозырь так и не устроился в приют для инвалидов, чтобы найти себя. Вместо этого по рекомендации Олега Держикрач он сам получил пенсию по инвалидности, и свободное время посвящал Интернету, прослыв там поборником социального равенства.