Чтение онлайн

Были минуты, в которые, если бы это не превзошло всех границ безумия, Леон готов был искать ссоры с де Брионом.

Посмотрим теперь, до чего ничтожна и гадка натура человека! Леон так слепо отдался Юлии, хотя и не любил ее, что она могла поселить в нем чувство ревности к себе из-за ее любви к Эмануилу, заставила его ненавидеть де Бриона и проникнуться убеждением, что он точно любит Мари до безумия.

Вы видели кошку, играющую с катушкой, и когда слишком быстрым движением она загонит ее куда-нибудь под мебель, тогда, потеряв на минуту свою игрушку и протягивая лапы, она старается достать ее, и это продолжается до тех пор, пока снова не овладеет ею совершенно. Человек, кто бы он ни был, становится в руках умной женщины той же катушкой, которой потешается котенок. Только случай может избавить его от этой участи: если же его оставляют, то значит, что он ни на что более не годится.

Были минуты, когда де Гриж, вникая в свое положение, приходил к такому убеждению, общему для всех: кто, как он, связывал свою жизнь с подобными существами? «Что я делаю? — думал он. — Я являюсь с нею везде и всюду, как бы горжусь ее любовью и тем, что обладаю женщиной, которая так многим принадлежала… Как должен смеяться де Брион, видя, что я принимаю эту женщину за что-то необыкновенное; ее — которую он бросил после первого же свидания! Это похоже на то, что я в восторге от того, что он бросает с пренебрежением. О, если когда-нибудь судьба даст мне случай отыграться, суди меня Бог, если я упущу его!»

Не думайте, чтобы подобные мысли могли ускользнуть от Юлии; напротив, она употребляла все усилия, чтоб они повторялись в мыслях де Грижа как можно чаще. Юлия знала, с кем имела дело, и знала, что каждое ее слово, брошенное Леону, не пройдет без последствий и возбудит досаду, раздражит его самолюбие, расшевелит все его страстишки, словом, все будет служить ее целям.

Между тем граф д’Ерми давал вечер в загородном доме, в окрестностях Парижа; в этот год поездка в Поату не могла состояться, по случаю интересного положения г-жи де Брион. Праздник этот был устроен в Виль-д’Аврэ. Граф, не зная отношения де Бриона к маркизу де Грижу, послал приглашение последнему. Леону очень хотелось быть на этом празднике, но он не смел отправиться туда без позволения Юлии, которая взяла его решительно под свою опеку; но так как она показывала вид, что ревнует его к Мари, то он и боялся спросить этого позволения. Однако она сама предупредила его желание. Известие о празднике графа наделало много шуму. В Париже так легко поднять шум из ничего.

— Граф д’Ерми дает большой вечер, — сказала Юлия Леону как раз накануне бала. — Вы не приглашены к нему?

— Как же, я получил приглашение.

— Вы думаете им воспользоваться?

— Нет, я лучше проведу вечер с вами.

Юлия взглянула на Леона.

— Надо, чтобы вы были на этом бале, — возразила она.

— Что я буду там делать? — сказал обрадованный маркиз.

— Не принять приглашения было бы невежливо. Вы этим покажете, что все еще злы на де Бриона, который подумает, пожалуй, что я вооружаю вас против него. Поверьте мне, Леон, — продолжала Юлия, — я вам даю благой совет: не ссорьтесь с де Брионом, напротив, протяните ему руку, докажите ему, что вам не жаль потерянного и что вы счастливы с женщиной, которою он пренебрег. Поезжайте на этот вечер, Леон; поезжайте, прошу вас; наконец, я хочу, чтобы вы там были.

Она нарочно настаивала, чтоб убедить де Грижа в своем сомнении на счет его настоящего желания.

Маркиз был на этом празднике. Он увидел, что Мари похорошела, и пленился ею еще более. Эмануил подошел к нему, протянул руку и как человек с благородной душой, верующий в честность других, сказал ему:

— Я очень рад видеть вас и надеюсь, с этого дня я буду видеться с вами не только у тестя, но и у себя в доме. На будущую зиму, вероятно, не откажетесь навещать нас? Не правда ли, Мари? — прибавил Эмануил, обращаясь к жене, проходившей в эту минуту мимо них.

— Ты советовал маркизу не забывать своих друзей? — спросила она.

— Да.

— И прекрасно делаешь, друг мой, — прибавила она с той улыбкой, которые многое множество расточает каждая светская женщина в продолжение вечера. Леон поклонился.

«Как доверчив этот человек! — подумал он. — Как она любит его!» — прибавил он, заметив взгляд, брошенный г-жою де Брион на мужа. Праздник кончился в шесть часов утра; Леон оставил его последним.

— Весело вам было вчера? — спросила его на другой день Ловели.

— Клянусь, нет, — отвечал он.

— Видели вы де Бриона? Что говорил он вам?

— Приглашал меня к себе на будущее время.

«Все идет хорошо», — думала Юлия.

— Надеюсь, вы приняли приглашение, — сказала она громко. — Я не хочу подавать повод разговорам, что я стесняю свободу того, кого люблю; а ты, ты любишь ли меня, мой милый Леон?

Юлия не забывала своих дел и в тот же день отправилась к министру, который уже знал о ее связи с де Грижем.

— Что с вами, прелестная Юлия? — сказал министр. — Вас нигде не видно, и, черт знает, что за любовь овладела вами? Стоит ли любить такого бесполезного человека?

— Ошибаетесь, — отвечала она, — у нас не было еще такого сильного союзника; иначе я бы не связалась с ним, поверьте.

— Объясните мне.

— Не хочу; вы усомнились во мне, нужно же наказать вас за недоверчивость.

— Берегитесь, Юлия! Эмануил, делаясь более и более народным, с каждым днем становится опаснее. Сначала я думал, что женитьба удалит его от политических занятий, но ошибся в расчете: он появился еще сильнее, чем прежде, его вступление и речь при этом чрезвычайно много сделали в его пользу.

— Он наш! — говорю вам. Но что будет мне за это торжество? Оно мне дорого обойдется, предупреждаю вас.

— Все, что потребуете, отказа не будет.

— Так не скупитесь же; я рассчитываю на вас, чтоб округлить мои средства и успокоиться…

— И жить с де Грижем, как это нежно.

— О нет, я думаю путешествовать.

— Я вас отправлю в Россию…

Наступил август месяц. Если читатели имеют хорошую память, то догадаются, что август месяц должен произвести важную перемену в жизни Мари. И точно, около 20-го числа страдания близких родов стали ее тревожить. Молодая женщина переносила их с робостью, ибо они наполняли счастьем ее сердце. Эмануил не отходил от нее; любовь его достигла высшего своего развития; он становился на колени у ее постели, умолял Бога не оставить жену его в те минуты, в которые он сам ничего не мог для нее сделать; он глядел на нее с улыбкой, полной нежности, целовал руки; а она, гордая безграничной любовью мужа, улыбалась даже среди криков боли и слез.

Граф д’Ерми, постоянно находившийся при дочери, был наружно покоен, но, бледный, с замирающим сердцем, он не сводил глаз с Мари, казалось, он страдал больше всех; а Мари, понимая это, удерживала стоны, которые надрывали ее грудь.

Что касается графини, она и тут не изменила себе. Она находилась при дочери потому только, что это была ее прямая обязанность; но на страдания ее она смотрела как на вещь самую обыкновенную и не тревожилась ими; сидя у ее изголовья, смеялась и болтала, как всегда, что, однако, ободряло молодую страдалицу.

Чем ближе подходила решительная минута, тем сильнее страх овладевал душою де Бриона; он ходил по комнате по всем направлениям, и, когда являлся доктор, он смотрел на него умоляющим взглядом подобно тому, каким осужденный смотрит на судью. Все видели, что его существование зависело от жизни Мари и что несчастье одной будет общим несчастьем. Такое положение длилось три дня, и к вечеру последнего доктор объявил всем счастливые результаты, Мари сделалась матерью. Граф и Эмануил молились в разных углах, и только потом они крепко пожали руки друг другу.