Чтение онлайн

Роль святого искусства в том, чтобы сделать откровение возможным для тех, кто был лишен этого, а не в том, чтобы напоминать прилежным верующим о Царствии Небесном, ожидающем их в награду за молитвенную жизнь, разве не так? «Представьте себе варвара из далекой страны, ворвавшегося в этот храм, чтобы ограбить его. Он видит вашу фреску. Ему становится не по себе, он опускает меч и бормочет, сам не понимая почему: „Это святое место“. И, пятясь, он уходит, устыдившись своих прежних преступлений, навсегда пораженный тем, что увидел в этой церкви». Разве для художника не интереснее принять такой вызов, чем просто выполнить заказ?

Из исповедальни появился священник, не пропустивший ни слова из их беседы. Он набросился с упреками на дерзкую гостью, которую приютил по доброте душевной: кто она такая, чтобы совать свой нос в священный союз искусства и веры? Откуда у нее эта самонадеянность? Может быть, она приобрела ее в лечебнице для умалишенных, затерянной в далекой жестокой стране?

Какая насмешка для той, которая уже была однажды изгнана из дома Господа — настоящего, того самого, который бедный художник так тщился изобразить на своей фреске. Если бы она открыла этому священнику, что знает об этом Царстве гораздо больше его, тот объявил бы ее не безумной, а одержимой дьяволом! Во Флоренции, этой жемчужине христианского мира, подобное надругательство так возмутило бы жителей, что они вспомнили бы о средневековых кострах, и уж тут не помогло бы и заступничество самого герцога.

Посоветовав грешнице отправляться обратно на ее убогое ложе, художник успокоил доброго священника: они имеют дело с невеждой, ничего не понимающей в изящных искусствах и тем более в духовной живописи; бедняжка показала в этом вопросе не столько свою нечестивость, сколько невежество, то есть ничего такого, ради чего стоило бы возрождать Святое Судилище. Священник согласился с этими словами, которые даже почти его развеселили, после чего он вернулся в исповедальню, а художник к своей фреске.

К фреске, к которой он в тот день так и не притронулся. Вмешательство мнимой сумасшедшей смутило его, он был не в состоянии продолжать работу и ждал ночи, чтобы снова взглянуть на нее.

Велико смятение художника, внезапно потерявшего веру в свое произведение. Он вдруг видит, что всего лишь выполнял заданный урок, создавая бледную копию творений великих мастеров. Он чувствует себя ремесленником, который честно воспроизводит чужие образцы, но сам больше ничего не создает. Фреска, над которой он работал несколько месяцев, вдруг утратила четкость контуров, ее неземные мотивы приобрели помпезность. Он вдруг понял, что его встреча с грядущими поколениями не состоится, что он пополнил ряды жалких богомазов.

Тем не менее надежда вернуть своей работе трансцендентный отблеск у него осталась. Та самая надежда, которая, чуть не попав на костер, отдыхала пока на своем тюфяке. Он стал умолять молодую женщину помочь ему исправить свое творение, пусть даже для этого ему пришлось бы полностью закрасить его белилами — как чистую страницу в истории искусств. Ему была нужна ее помощь, чтобы низвергнуть академические каноны, озадачить поборников хорошего вкуса, изобрести новые формы, передать это божественное брожение, о котором она говорила как о чем-то знакомом. Инстинктивно он понимал, что должен теперь изобразить его на стене и тем самым исполнить свое земное предназначение — послужить Божьему промыслу, а не церковникам. Теперь настала очередь молодой женщины предостеречь его от кары, нет, не Божьей, а со стороны поборников христианства, которые при малейшем отступлении от догмы тут же начинают кричать о святотатстве. Хотя он охотно подвергся бы такой опасности: ведь благодаря его фреске, в которой одни увидят попрание всяческих традиций, а другие — божественный свет, слава о нем дойдет до самого Рима. И только папа с полным правом вынесет вердикт об истинном достоинстве его творения. После чего он распорядится и судьбой самого художника, либо доверив ему расписывать базилику, либо бросив его в темницу.

«Да будет так», — сказала она. И попросила за свою помощь награду — самую неожиданную, какая только может быть.

Скоро она вернется домой, но кто знает, существует ли еще ее деревня? А вернувшись, в надежде, что и муж ее тоже там, сколько ей придется обойти сел и деревушек, пока они не встретятся? Сколько раз придется ей описывать незнакомым людям цвет его глаз, шелковистость волос, сияние улыбки: «Вы видели этого человека?» Поэтому ей гораздо проще было бы заниматься поисками, будь у нее медальон с портретом любимого, и только он, итальянский мастер, сможет сделать этот портрет похожим на оригинал.

Вышеупомянутый мастер, готовый принять этот вызов, заметил все же, что сходство будет зависеть от точности ее описания. Она успокоила его относительно своей памяти: кто вернее опишет любимого, если не любящий? Разве сущность портрета не заключается в прославлении внутренних качеств модели? Тысячи раз думала она о нем, видела его во сне, и теперь ей было достаточно закрыть глаза, чтобы вновь увидеть его милое лицо, некогда столько раз поцелованное и обласканное, в те времена, когда она не могла и помыслить, что дорогой образ останется у нее только в медальоне.

В кишащий людьми генуэзский порт заходили корабли всех морских компаний, поскольку его причал мог принимать все типы судов. «Дракон Галли» под командованием капитана Найта забил полный трюм бочонками с пьемонтскими винами и отменным оливковым маслом, после чего экипаж отправился в увольнение на берег, чтобы сполна насладиться комфортом и удовольствиями, которые предлагает морякам большой город. На борту остались только капитан, вахтенный начальник и несколько матросов. Увидев, что его единственный пассажир слоняется по палубе, капитан предложил ему осмотреть старый город, где он мог подсказать несколько адресов, весьма уважаемых благородными господами.

Но француз предпочел вернуться к себе на койку. Впрочем, он никогда не спал лучше, чем на корабле: он словно скользил по морю забвения, покачиваясь на волнах под далекие крики чаек. Только аврал во время шторма там, на «Святой Благодати», заставил его подняться с постели. Он завернулся в одеяло и, едва закрыв глаза, очутился на чайной плантации или, по крайней мере, в месте, соответствующем данным ему описаниям.

Он долго бродил там, пока какой-то грохот, явно не относившийся к его сну, не вернул его на борт корабля. Он услышал сдавленные крики и представил себе пьяную драку, излюбленное развлечение матросов в этот час ночи. Затем снова закрыл глаза, моля Бога, чтобы гуляки поскорее улеглись в свои гамаки, но шум становился все громче, все ближе, и он вышел из каюты, опасаясь, что без его вмешательства эта суматоха не прекратится. Перед его дверью лежал человек, схватившись руками за окровавленный живот, другой, шатаясь, брел по коридору, но, умоляюще взглянув на него, тут же рухнул на пол. Услышав раздававшийся из кают-компании душераздирающий стон, он бросился туда, схватив саблю несчастного, только что испустившего дух у него на руках. Капитан, по пояс голый, сражался на шпагах с каким-то бандитом в черном камзоле и такой же рубахе с алой повязкой на голове.

Позже француз узнает, что «Дракон Галли» подвергся нападению банды из шести разбойников, которые поджидали, когда в порту на якорь станет судно, направляющееся на Восток, обычно имевшее на борту сундук с золотом, предназначенным для закупок в заморских факториях. Эти пираты, никогда не выходившие в море, действовали всегда по одному и тому же сценарию: ночью двое из них обходили таверны, где щедро наливали матросам в обмен на ценную информацию о грузе судна и составе корабельной охраны. И еще до рассвета шли на абордаж.

Пока его подручные разоружали на палубе остававшихся на борту матросов, главарь банды, приставив капитану нож к горлу, велел вести его к сундуку с деньгами. Так оно и случилось бы, если бы в каюту не ворвался француз, крайне разозленный тем, что его оторвали от прекрасных сновидений.

Он спал! Тихо, мирно спал в своем уголке, твердо решив оставаться невидимым на протяжении всего путешествия. И тут является какой-то тип в черном, тычет шпагой в кого попало, срывая тем самым поиск, ради которого он пожертвовал буквально всем. И он понял, что просто вынужден пресечь этот форменный грабеж, при этом его рукой двигал не инстинкт самосохранения, не верность долгу, а ярость, оттого что ему приходится участвовать в каком-то гнусном предприятии, к которому он не имеет никакого отношения. Все бешенство, накопившееся в нем после стольких испытаний, он обратил против одного противника, возложив на него вину за все свои невзгоды. Пусть он теперь заплатит за остальных, за всю эту нескончаемую череду разнообразных негодяев, за врача, который ощупывал его череп, чтобы удостовериться в правильности строения, за тюремщика, бросавшегося в него через решетку гнилыми плодами, за маркиза, приказавшего ради развлечения избить его, за змей, сливавшихся с песком благодаря своей окраске, за ювелира из Тейягуэки, обсчитавшего его при продаже медальона, за наглых крыс на смрадных койках, за солдат в красных мундирах, которые открыли по нему огонь, даже не поинтересовавшись, в кого они стреляют, за того матроса со «Святой Благодати», который без причины принялся оскорблять его на неизвестном языке, за трактирщика, подавшего еду, которой погнушалась бы даже собака, за того судью, который зевал от скуки, когда он пытался сказать что-то в свою защиту, за тысячу тонн погруженного им хлопка, — кто-то ведь должен заплатить за все это, так почему не этот бандит, которому хватало подлости выпустить кишки спящим матросам?