Чтение онлайн

Я думал, что Рафарен, не помня себя от радости, бросится на шею дяде, который оказался вовсе не таким скверным, как можно было подумать, но ничего подобного не случилось.

— Сполна?! — воскликнул он. — Но ведь вы должны мне по счету больше четырех тысяч франков!

— Ну так что же?

— А вы снизили все расценки и уменьшили счет до трех тысяч. Эх, господин Кальбри!

— Стало быть, вы не желаете получить эти три тысячи? Премного вам благодарен, мой милый, они мне очень пригодятся. Я ведь только хотел выручить вас.

Рафарен снова начал все объяснять и просить дядю, но, видя, что тот неумолим, взял счет и расписался на нем.

— Давайте деньги, — сказал он глухим голосом.

— Получите, — ответил дядя.

Мастер встал и, надевая шапку, сказал:

— Господин Кальбри, уж лучше оставаться бедняком, как я, чем богатеть таким путем, как вы.

Дядя позеленел, губы у него задрожали, но он быстро овладел собой и насмешливо ответил:

— Кому что нравится.

Потом, улыбаясь, точно Рафарен был его лучшим другом, он проводил мастера до самого выхода.

Но, как только дверь за ним захлопнулась, выражение дядиного лица сразу изменилось, и не успел я сообразить, в чем дело, как получил такую пощечину, что свалился со стула на пол.

— Теперь я разделаюсь с тобой! — заорал он. — Я уверен, что ты заговорил о деньгах нарочно, негодяй! Ты прекрасно знал, что делал.

Мне было страшно больно, но я не лишился сознания и жаждал отомстить своему мучителю.

— Да, нарочно, — ответил я.

Дядя хотел броситься на меня, но я понял его намерение, юркнул под стол и выскочил с другой стороны, так что стол оказался между нами.

Увидев, что я от него ускользнул, дядя в ярости схватил со стола огромный том свода законов и с размаху запустил им в меня. Я кубарем покатился по земле, стукнулся головой о какой-то угол, почти лишился чувств и не мог сразу подняться.

Я привстал, держась за стену и обливаясь кровью, но дядя спокойно смотрел на меня и не сделал ни одного движения, чтобы мне помочь.

— Ступай умойся, паршивец, — сказал он, — и запомни хорошенько, что значит вмешиваться в мои дела! Если ты попробуешь сунуть в них свой нос еще раз, я тебя убью!

— Я хочу уехать.

— Куда это?

— К маме.

— Вот как? Ну так успокойся — никуда ты не поедешь! Не забудь, что ты обязан прослужить у меня пять лет, а я вовсе не желаю отказываться от своих прав. «Хочу к маме, хочу к маме, хочу к маме!» Дуралей ты эдакий!

Уже давно у меня родилась мысль, которая возвращалась ко мне всякий раз, как я был голоден или дядя особенно скверно обращался со мной, а случалось это ежедневно. Я мечтал убежать из Доля, добраться до Гавра и пуститься в плавание. Во время частых отлучек дяди я развлекался тем, что намечал маршрут по большой карте Нормандии, висевшей на лестнице. Не имея настоящего циркуля, я соорудил себе из дерева самодельный и измерял им расстояния, как научил меня господин Биорель. Из Доля через Понторсон я дойду до Авранша, там переночую. Из Авранша в Вилье-Бокаж, затем в Каэн-Дозюлэ и через Пон-Левэк в Гонфлер. Это займет неделю — не больше. Фунт хлеба стоил тогда три су; следовательно, если бы я мог скопить двадцать четыре су, я бы дорогой не умер с голода. Но откуда взять столько денег — целых двадцать четыре су? Я становился в тупик перед этим непреодолимым препятствием.

Но полученный мною удар заставил меня решиться. Умывшись под краном и с трудом остановив кровь, я ушел в свою комнату и забыл о всех трудностях задуманного побега. «Ежевика уже зреет в канавах на опушке леса, — размышлял я, — в птичьих гнездах, наверно, есть яйца. Иногда на дороге в пыли валяются потерянные монетки. Я могу встретить возчика, он подвезет меня и даст кусок хлеба за то, что я буду править лошадьми, когда он захочет поспать. Тут нет ничего невозможного!» О дальнейшем я не беспокоился. В Гавре любой капитан непременно возьмет меня юнгой к себе на корабль. Только бы попасть в море, а там я — настоящий моряк и совершаю чудесное путешествие. Вернувшись из плавания, я иду в Пор-Дье, мама крепко целует меня, и я вручаю ей заработанные мною деньги. «А если мы потерпим кораблекрушение?.. Ну что ж! Тогда еще интереснее! Необитаемый остров, дикари, попугаи… Я сам становлюсь Робинзоном!»

Моя рана на голове перестала болеть, и я забыл о том, что сегодня не обедал.

Каждое воскресенье дядя с раннего утра уезжал в свое новое поместье и возвращался только поздно вечером. Поэтому я знал наверняка, что с вечера субботы до утра понедельника мы с ним не увидимся. Сегодня была как раз суббота, и если бы я убежал немедленно, то у меня было бы впереди целых тридцать шесть часов до его возвращения. Но как выйти из дома, не отпирая замка и не открывая дверей? Я решил выпрыгнуть из окна второго этажа во двор, пролезть через дыру в заборе в сад господина Бугура, а оттуда выбраться в поле.

Лежа в постели, я обдумывал план побега и ждал, когда дядя заснет, чтобы привести свой план в исполнение.

Вскоре я услышал, как дядя вошел в свою комнату, затем почти тотчас же вышел оттуда, и мне показалось, что он, стараясь не шуметь, поднимается на цыпочках по лестнице на второй этаж. Может быть, он догадался о моем намерении и решил последить за мной? Дядя осторожно отворил дверь. Я лежал, повернувшись лицом к стене, и не видел, как он вошел, но рассмотрел на стене дрожащую тень его руки, которой он заслонял пламя горевшей свечи. Он тихонько подошел к моей кровати.

Я притворился, что крепко сплю. Дядя наклонился надо мной, поднес свечу к моей голове, и я почувствовал, как он осторожно откинул волосы, прикрывавшие мою рану.

— Пустяки, — сказал он вполголоса, — ничего страшного.

И так же тихо вышел из комнаты.

Раньше этот поступок и кажущееся участие дяди, возможно, заставили бы меня изменить мои планы. Но теперь было поздно. Я уже мысленно вдыхал запах моря и смолы, я уже приоткрыл таинственные двери в неведомое будущее…

Прошел час после ухода дяди; я встал, решив, что он уже спит, и начал сборы, то есть завязал в носовой платок две рубашки и пару чулок. С минуту я колебался, не надеть ли мне праздничный костюм — в нем у меня был как будто более солидный вид, но, по счастью, здравый смысл взял верх, и я остановился на куртке и штанах из толстого матросского сукна. Потом, чтобы не стучать, я взял башмаки в руки и вышел из комнаты.

Не успел я закрыть за собою дверь, как мне пришла в голову озорная мысль. Я вернулся. Хотя луна еще не взошла, ночь была довольно светлая, и мои глаза, привыкшие к темноте, ясно различали все предметы. Осторожно водрузив стул на свою кровать, я взобрался на него, дотянулся до подвешенного к потолку крокодила, ножом перерезал веревку, на которой он висел, и подхватил его в объятия; затем уложил его в свою постель и укрыл его с головой одеялом. Тут я представил себе, как будет изумлен мой дядя в понедельник утром, когда вместо меня найдет в постели крокодила, и расхохотался как безумный; а когда подумал, что он, пожалуй, решит, что крокодил меня съел, я принялся смеяться пуще прежнего.