Чтение онлайн

Я чувствовал больше; внизу я невольно возвращался к жизни. Толпа вокруг меня становилась все ближе. Последующие удары усиливались с истерической жестокостью, но я уже не слышал их, теперь я был глух к своему кричащему телу; в конце дортуара я увидел молодого иезуита со скрещенными руками в перчатках, возможно, надеющегося на кровь причем, что каждый удар будет последним. Я позаимствовал его взгляд, чтобы выглянуть из себя и отчаянно пытаться отстраниться от этой боли и печали.

У меня несколько дней держалась высокая температура. Внимание педагогов и психологов всё плотнее охватывало меня, меня систематически допрашивали, давали дополнительные задания и часы, наблюдали за мной. Но пока все следили за моей спиной, я также чувствовал себя защищенным от возможного возмездия со стороны Тебальдо и его друзей, от зла и дьявола. Как и в этот момент, дьявол не продвигался вперёд.

Я выглядываю наружу; твои окна закрыты. Где будешь ты, моя Джульетта, которая не знает, что она моя.

До того, как ты появилась в моих сорока трех секундах свободы, я боролся изо всех сил, чтобы не быть раздавленным, пока у меня не выросли крылья, те крылья, которые теперь позволяют мне взлететь на твой балкон.

Ты не представляешь, сколько жизни я придумал, чтобы не умереть.

Каракули, вздох, рифма. Они не были просто наивной сатирой. Полёт начался без моего ведома.

Неосознанно я восстанавливал жизнь. Жизнь, возникающая из немыслимого, из безумной перспективы, как луна в «Белой странице» Магритта, которая выходит перед деревом, а не за ним, на естественном месте небесного фона.

Эти несколько секунд, в течение которых жесткий диск обрабатывает и выводит информацию на монитор, стали временем для небольших забот о моем здоровье: ложка меда, немного гибкости, благотворный массаж третьего глаза, той точки в середине лба, та часть моего тела, которую ласкала Розалина.

Розалина была молодой матерью с чувственных и бедных пляжей Бразилии. Она была репатриирована, как и все нежелательные люди. Она также была нежеланной, предназначенной для бесконечного путешествия всех тех, чья родная культура была стерта Системой и отринута новой культурой.

Как Монтекки и Капулетти Система разделила нас на одобренных и отвергнутых.

Я встретил её в первый же вечер, когда покинул школу-интернат. Мученичество после стольких лет закончилось.

Моя диссертация по анатомическим трактатам Декарта стала концом утомительного и нежелательного путешествия; от классических медицинских текстов Галена, Мондино, Авиценны вплоть до самых смелых современных теорий, мышцы, нервы, кровеносные сосуды, органы, связи и подвижность были моим хлебом насущным.

Я знал всё о человеческом теле и ничего не знал о себе.

На протяжении многих лет в беспокойстве, которое поддерживало меня, я прятал в набивке матраса все мои творческие амбиции: рисунки, музыкальные идеи, стихи.

Они узнали и сожгли всё.

Ворота колледжа медленно закрылись за мной, скрипнув всеми своими ржавыми шарнирами, и я оказался на улице. После грохота наступила тишина. Мой брат Меркуцио ждал меня на выходе. Он крепко обнял меня, а потом сказал, что ему нужно бежать и мы увидимся позже.

В моем кармане лежали деньги, которые я заработал на нескольких диссертациях, заказанных моими одноклассниками.

Я бродил по городу в ленивой полудреме; это был мой первый день свободы, и у меня не было желания возвращаться домой.

Свежий воздух смыл закат, и облака стали лиловыми и пурпурными. Опустились ставни на витринах магазинов, и настроение людей испарилось.

Контейнеры были переполнены мусором; грязные и тенистые аллеи чувственно ласкали мой затылок и ноги, после стольких жестоких и асептических гигиенических процедур.

Моча, а не ладан, тряпки, а не священные одеяния.

Темное небытие мягко засасывало меня, как в детстве, когда я отпускал руку матери в супермаркете и тайком, в агонии очень сильного возбуждения, пробирался под юбки манекенов, чтобы узнать пол женщин.

Я сказал себе: «Я доберусь до той заброшенной карусели, а потом вернусь»; но я несколько раз менял свою цель; резкий и нежный запах жизни пронизывал меня, что-то божественно человеческое, в котором я хотел бы навсегда потеряться; в то время как послеполуденное солнце болезненно исчезало из моей плоти в облегчении благословенных слез, я был жив; последний фонарь, мёртвые пути станции, пригородные переулки, набитые viados, пока я не заблудился, как, возможно, хотел. Разбитая и предчувствующая луна смотрела на меня с трепетом; тайное объявление дождя размыло последний рой автомобильных огней. Ни один ветер до сих пор не вызывал во мне таких искренних эмоций. Я колыхался между занавесками вечера.

Другие занавески заполонили мое детство. Я помню исповедальню XVII века в школе-интернате, тяжелую красную ткань и решетку, которая искажала лицо моего исповедника.

От этого допроса, который раздавался в нескольких сантиметрах от моего лица, исходил тошнотворный гнилостный запах; на доске или на коленях инструмент всегда был один и тот же: воспитание в страхе. Да, Джульетта, страх.

До конца изнурительной учебы, похвалы и завершения моего религиозного образования, не было другого императива.

До того вечера.

Когда у меня покалывало в ногах, а сердце застряло в горле, я позвонил в колокольчик на двери под вывеской Top Benessere.

Розалина медленно открыла дверь, прячась в пробивающемся свете. Ее смуглая кожа блестела между складками белого халата. Между прозрачными пластиковыми пуговицами вздымались выемки её пышной груди.

Последняя пуговица, заправленная в петлицу, была чуть ниже белого треугольника ее трусиков. В тот момент началось мое отчаянное и бессонное путешествие в сексуальность; с той ночи моё любопытство стало одержимо прорастать и пронизывать каждый, даже самый незначительный сигнал, диктуя свою лексику каждому моему намерению. Сканирование географии неизвестного тела стало для меня первой молитвой, обращенной не к Богу, первым способом пройти как можно дальше за кратчайшее время. Освобождение, осуждение, крайне необходимый вдох.

Мы посмотрели друг другу в глаза, Розалина и я, и в этом взгляде мы, такие разные, обнаружили, что мы похожи. Как и я, она убегала от чего-то и от кого-то.

Я лежал на животе на кровати, голый, в контакте с бумажной салфеткой, которую Розалина сорвала с валика на стене, крепко затянув его после того, как измерила её длину на глаз. С этой позиции я мог видеть алюминиевую корзину, полную скомканных салфеток, и мне казалось, что среди этих складок скрываются мурашки предыдущих клиентов.

Розалина нежно ласкает мой третий глаз.

Сладкое ощущение, давление мягкое, как духи. Прикосновение мягче, чем рука. Впервые мне не нужно было дарить ласки, я их получал.

Круговые движения производятся на моей спине быстро и решительно – ритуал, повторенный наизусть, кто знает, на скольких телах.

Однако через несколько мгновений руки Розалины скользят по моему телу с другим давлением, и ее движения становятся медленнее; она более легко проводит кончиками пальцев по шрамам, которые мне нанесли мои начальники в интернате, я чувствую ее деликатность и уважение, когда ее маленькие черные пальцы обводят их. Меня охватывает тёплое возбуждение, и я чувствую, как поток моей крови толкает бумажную салфетку. В воздухе пахнет эфирными маслами.