Чтение онлайн

– Спят они обе, – сообщил Некрас. – Горячего сбитня напились и снят.

– А сам чего не спишь? – спросил ведун. – Время за полночь уж. А то можешь идти, поесть-попить, я сам с девушками посижу.

– Да? – в глазах подростка на миг сверкнула радость, но потом Некрас мотнул головой: – Не, я лучше посплю. Морит меня что-то.

– Это лучше, – одобрил Ворш. – Разрешаю снять юшман. Не три, пять дней минуло.

Некрас улыбнулся, выскользнул из дома. Ворш вошел следом за ним. Хозяйка избы, маленькая старушка, поклонилась гостю, вернулась к своей пряже. Девушки спали на голбце, укрытые одеялом из шкур – спали мирно и хорошо, обратившись лицами друг к другу, будто малые дети. Ворш улыбнулся, сел на лавку у стены. У него появилась мысль, что стоило бы войти в сновидения Ивки – с недавних пор Ворш был убежден, что девушка обладает даром предвидеть и сама о том не ведает. Но Ворш был утомлен. И потом, девушки так сладко спят, что тревожить их не хотелось. Если Давид все-таки решит последовать совету старейшины Радогоста и изменить маршрут, у них будет день-два на отдых. Тогда и можно будет посмотреть, что снится Ивке. А пока пусть отдыхает. И он сам отдохнет, тем более что мед гостеприимных кривичей оказался ну очень забористым…

Стук прялки навевал сон. И Ворш уснул. Он проспал остаток ночи без всяких сновидений.

Некрасу снилась рыбалка на затоне Змейки, огромные рыбины, которых он тянул из воды без малейшего усилия. Рыбы бились на дне челна, разбрасывая капли воды, ярко сверкавшие на солнце.

Ольге снились забавные пушистые зверьки, похожие на белочек, но лица у них были странно похожи на человеческие. Она кормила их хлебом, и зверьки ласково терлись об ее ладони мягкими бочками, а потом начали танцевать, взявшись за лапки под нежную красивую музыку, от которой хотелось плакать.

Ивке снились языки пламени. Они вставали до самого неба, выпускали облака черного дыма, закрывавшего звезды. Огромные деревья жалобно трещали в пожиравшем их огне. А потом из огненной пелены возникло окруженное тыном городище, и ворота, распахнутые настежь. Только Ивке почему-то очень не хотелось в них входить. Что-то было за воротами, что-то зловещее и темное. Сон оборвался, сменился новым видением. На этот раз снился дом. Мать куда-то вышла, и горница была пуста, земляной пол покрывал сор, из давно не топленного очага тянуло неприятным холодом. Ивка пыталась его разжечь, потом считала яйца, снесенные их черной наседкой. Яиц было очень много, они почему-то были окровавленные, и Ивке было очень неприятно к ним прикасаться. Она считала, сбивалась со счета, начинала заново, разделив яйца на кучки. Пять кучек. Пять цифр, которые не менялись, хотя Ивка знала, что считает неверно, и дело вовсе не в яйцах, а в чем-то другом. Двадцать четыре – семнадцать – десять – пятнадцать – восемнадцать. Двадцать четыре – семнадцать – десять – пятнадцать – восемнадцать…

На рассвете киевлян провожал весь Курпатов – не только мужчины кривичей, но и женщины и дети, которых, несмотря на ранний час, собралось много – чуть ли не весь поселок собрался у ворот. Сам Радогост пришел проститься с путниками и напоследок еще раз посоветовал Давиду ехать через Полчев. Армянин кивал, жал руки кривичам и обещал обязательно рассказать Хельгеру о гостеприимстве жителей Курпатова.

– Едем на юг, – скомандовал он, едва отряд отъехал на полет стрелы от поселения.

– Прежней дорогой? – удивился Вороня. – Разве ты не…

– Знаешь, как говорят мудрецы? Послушай разумного и поступи по-своему. У нас есть время. И потом, ты знаешь дорогу на Полчев?

– Радогост мне объяснил. Я…

– Веди той дорогой, которую знаешь лучше. Хватит болтать, вперед!

Отряд следовал в том же порядке, как и в прошлые дни? – Вороня с двумя воинами впереди, Давид с Ольгой и четырьмя гриднями за ними, Ворш со своими «сиротами», Ивкой и Некрасом, держался в хвосте отряда. Версты через три колонна растянулась по равнине между двумя выступами густого хвойного леса. Здесь всадники с рыси перешли на спокойный шаг, чтобы лошади смогли отдохнуть.

Ольга с утра казалась задумчивой; на хорошеньком личике юной псковитянки читалась не свойственная ей грусть. Давид не выдержал, спросил, отчего девушка грустит.

– День хмурый, – сказала Ольга. – Солнышка хочется.

Утро и в самом деле было не по-летнему пасмурное: едва отряд отъехал от Курпатова, опять заморосил противный мелкий дождь. От коней шел теплый пар. Над равниной висел влажный туман, в котором призрачными контурами угадывалась граница леса. Давид вздохнул; его самого раздражала такая погода. Витязь вспомнил залитые солнцем долины Армении, синее небо, цветущие луга на склонах гор и вздохнул еще раз.

– Давид! – внезапно позвала Ольга.

– Да, ахчик, – отозвался воин, выйдя из раздумий.

– А ты Ингвара видел?

– Молодого князя? Конечно, видел. Говорил с ним.

– Каков он? Расскажи мне о нем.

– Каков? Видный юноша, есть в нем княжеская стать. Волосы у него длинные, светлые, глаза хорошие, голубые, лицо узкое. Нос такой маленький.

– А как он говорит, как держится?

– Как князь. – Давид помолчал. – Хельгер хорошо его учит. Твой жених будет хорошим князем. Только показалось мне, очень он любит золото.

– А разве это плохо?

– Плохо? Кто говорит, что плохо? Я тоже золото люблю. Все его любят. Золото – это власть, сила. Но любить его по-разному можно. Вон, хазары или ромеи – они жадные. За золото душу продадут. Хороший воин должен уважать золото, а не любить его, как женщина.

– Ты, чаю, много странствовал. Расскажи мне о своих странствиях.

– Верно говоришь, я много странствовал. Но везде люди живут. Повсюду одно и то же – что в халифате, что в Ромее, что в Хазарии. Везде есть бедные и богатые, рабы и господа, негодяи и праведники. Везде я видел богатство и сытость одних и нужду других. И богатые всегда притесняют бедных.

– А здесь, на Руси?

– Здесь пока не видел, чтобы сильно притесняли, – признался Давид. – Тут, честно скажу, богатства великого нет. Русский народ похож на мой народ. Тоже любит попить-покушать, повеселиться, воевать не любит. У меня на родине знаешь, кто самый уважаемый человек? Земледелец. Потому что он своим трудом всех кормит – и царя, и воина, и священника. Нет, воинов и священников тоже уважают. И ремесленников, и ученых, и строителей, и поэтов. Но к земледельцу особое отношение. Вот и на Руси так. Люди землей живут, хлопотами об урожае. Лето у вас короткое, холодное, если плохо потрудится земледелец, то все останутся голодными – и князь, и бояре, и народ. Поэтому и к труду на земле особое уважение. А у меня в стране хорошей земли мало. Горы кругом, камень. Чтобы виноград или пшеницу вырастить, много пота пролить надо. Так что крестьянин, пахарь – первый человек. У арабов и хазар не так. Арабы – воины. Они сами на земле работать не любят, землю у них покоренные народы пашут. Но арабы люди мудрые, налоги устанавливают небольшие, и законы у них справедливые. Оттого арабские города полны богатых рынков и прекрасных зданий. А хазары – разбойники. Жадные, как дворняги. Тех, кто работает на земле, хазары презирают. Готовы с каждой овцы шкуру по три раза содрать. И голодные вечно. И города у них грязные и нищие, посмотреть там не на что. Слава Богу, что не создал меня хазарином!

– А что это ты делаешь, когда рукой вот так водишь? – спросила Ольга, изобразив крестное знамение.

Давид улыбнулся.

– Это я молюсь, – сказал он. – Так полагается делать, когда читаешь молитву. Такой жест означает, что ты отдаешь себя во власть Бога.

– А почему мы, русские, так не делаем?

– У вас другой Бог. У вас их много.

– А у тебя их сколько?

– Один, ахчик. Зато Он всемогущий, всевидящий и всезнающий. Я очень люблю и почитаю Его.

– Разве один Бог везде поспеет? У нас их много, и то порой они беды на нашу землю попустят. То недород, то война, то мор. А твой везде успевает.

– Я не священник, милая. Я не могу тебе всего складно и правильно объяснить. Я только знаю, что моя вера – самая правильная и самая лучшая. И я готов за нее жизнь отдать. Ромеи говорят, что у нас с ними одинаковая вера, но это неправда. Они предали христианскую веру. Они продали Бога, потому что любят золото. Тот, кто ставит богатство выше веры, плохой христианин.

– Интересно, – Ольга не без благоговения посмотрела на Давида. – А твой Бог, он ко всем милостив или только к людям твоего народа?