Чтение онлайн

Гунэмон Оно, получив подряд на ремонт глинобитной стены вокруг императорского дворца, срочно отправился на переговоры с бригадиром артели штукатуров, поскольку назавтра надо было уже приступать к работе. Договорились они быстро, и на следующий день рано утром должны были прибыть рабочие. Однако под вечер тот же самый бригадир пришел к Гунэмону и сказал, что просит прощения, но контракт придется отменить — рабочих собрать не удается. Гунэмон был занят другими делами и, посетовав на вопиющую безответственность бригадира, в конце концов махнул рукой: что делать, если не удается найти рабочих?! Разумеется, он решил поручить это дело другому мастеру.

Но и другой бригадир, к которому он обратился с предложением, уже согласившись было прислать людей, все же прислал посыльного сказать, что тоже отказывается.

Гунэмон рассвирепел:

— Да что же это за безобразие! Ведь завтра уже приступать к работе — мы ж говорим накануне вечером!

— Так–то оно так, да вишь, рук–то не хватает, — отвечал посыльный.

— Рук у него не хватает! Что, уж нельзя тридцать человек собрать? Пусть пойдет поговорит с людьми. Да мне дайте знать поскорее, сколько набралось, — время–то поджимает.

Посыльный ушел и больше не появлялся, сколько ни ждал его Гунэмон. Засветив фонарь, Гунэмон сам потащился под холодным ветром искать бригадира. Дом его оказался наглухо закрыт — как видно, все уже легли спать. В ответ на яростный стук в дверь раздался голос хозяина:

— Кто там?

— Что еще за «кто там»?! Это я, заказчик твой! Ты людей набрал? Или ты уж совсем со мной не считаешься?! Ну, отвечай!

Гунэмон рассчитывал, что бригадир сейчас пустится в униженные извинения. Но за дверью только слышались тихие голоса — хозяева переговаривались между собой, решив, как видно, окончательно заморозить позднего гостя на холодном ветру.

— Ну, больше ты у меня работы не получишь! — пригрозил Гунэмон.

— Соседей–то не тревожьте. Нечего тут голос повышать! Не на пугливых напали! — с неожиданной дерзостью ответствовал бригадир, так и не открыв двери.

Мысленно подсчитывая убытки от того, что завтра работу начать не удастся, и пересилив себя, Гунэмон сухо, по–деловому спросил наглеца:

— Сколько же рабочих набралось?

— Да ни одного, — прозвучало в ответ.

— Ни одного?!

— Так точно.

— Так ты же мне днем что говорил?! Ты же сказал, что, если потребуется, и пятьдесят, и сто человек найдутся. А теперь что же?!

— Ну, я так думал… А как с рабочими переговорил, так ни один не согласился.

— Отчего же?

— Оттого, говорят, что у вас работать не желают ни за что.

— Ты им, небось, денег мало посулил! — гневно воззрился на дверь Гунэмон.

— Хо–хо, не в том дело! — усмехнулся бригадир. — Все зависит от того, с кем дело имеешь. Вы, сударь, ведь из бывших вассалов Асано. Вон, те сорок семь ронинов, значит, верность соблюли, а вы, мол, сударь, только о наживе помышляете, милостей господских не помните… Наслушались откуда–то мужики бестолковые — вот и толкуют теперь. Говорят, мол, к такому подрядчику нипочем работать не пойдем, хоть нас озолоти. Э–хе–хе… Так что вы, сударь, поищите кого еще. Только все толкуют одно и то же, так что, боюсь, людей вам нигде теперь не найти.

Гунэмон, как ошпаренный, бросился к другим мастерам, но везде встречал тот же прием. Наутро даже работники ушли из его конторы, испросив срочный отпуск. Когда, услышав дурные вести, Куробэй прибыл из своего дома в Нинна–дзи, перед конторой Гунэмона уже собралась толпа зевак.

— Что тут еще такое?! Вы чего?! — слезливо вопросил Куробэй. Голова его тряслась на морщинистой шее. — Что мы вам всем сделали? И это, по–вашему, справедливо?

Гунэмон молча смотрел на своего униженно сюсюкающего отца, всем своим видом показывая, что только родитель один за все в ответе, а сам он в общем–то ни при чем. Вся округа гудела от топота множества ног и гула голосов. Когда, не желая, чтобы его закидали камнями, Гунэмон вышел запереть входную дверь, кто–то из собравшихся отпустил по его адресу крепкое ругательство. А толпа зевак у дома тем временем продолжала расти.

Храм Дзуйко–ин при монастыре Дайтоку–дзи, что находится в Мурасакино, в северной части старой столицы, служил усыпальницей дальним предкам рода Асано. Кураноскэ, перебравшись в край Ямасиро, захоронил там кинжал князя Асано, его одежду и головной убор, поставив на памятном месте могильный камень, к которому порой собирались ронины помолиться за упокой души господина и провести заодно тайную сходку, так что с храмом их многое связывало.

Когда до храма докатились слухи о свершившейся мести, настоятель, преподобный Сотэки, немедленно отправил в Эдо монаха по имени Сокай, поручив ему навестить всех ронинов, распределенных по четырем княжеским подворьям. Ронины, и в первую очередь Кураноскэ, были рады этому посещению. На прощанье все они отрезали по пряди волос и передали монаху, попросив захоронить в Дзуйко–ин. Перед тем как встретиться с ронинами, Сокай посетил подворье даймё Асано Тосаноками, что в квартале Намбудзака, и встретился с ее светлостью Ёсэн–ин, вдовой покойного Асано Та–куминоками.

Ёсэн–ин более, чем на Кураноскэ и его людей, возлагала надежды на ту партию ронинов, к которой принадлежали Сёгэн Окуно, Гэнсиро Синдо и Гэнгоэмон Кояма. Теперь она просила монаха по возвращении в Киото передать Синдо и Кояме ее просьбу объяснить в письменном виде, что помешало им привести в исполнение свои планы, и почему они так и не вошли в отряд Кураноскэ.

Вернувшись в Киото, Сокай передал настоятелю волосы ронинов и сопроводительную записку Кураноскэ с просьбой захоронить их в храме. Затем он встретился с Гэнсиро Синдо и Гэнгоэмоном Коямой и сообщил им пожелание вдовы князя. Оба залились краской и пообещали, что непременно отпишут ее светлости. Получив от обоих письменные объяснения, Сокай самолично отослал их в Эдо. Прочитав это послание, Ёсэн–ин в конце концов отправила его обратно Сокаю, присовокупив, что теперь ее недоумение более или менее рассеялось.

Сокай перед отправкой прочитал объяснительную записку, в которой значилось следующее:

«Поскольку усадьба Киры находилась под усиленной охраной, осуществить задуманный план с первого удара представлялось делом трудным. Предполагая, что, возможно, попытку придется повторить, решено было разделить силы на две группы с тем, чтобы подготовить еще одну, а если понадобится, то и две попытки штурма. Таким образом, одну группу возглавил Кураноскэ Оиси, а другая была поручена нам. Однако поскольку первой группе удалось довести задуманное до конца, то необходимость в нашей, второй группе отпала. Хотя то, что умиротворить скорбящий дух покойного господина удалось с первого удара, является отраднейшим свершением, всем нам, кто остался во второй группе, больно и горестно сознавать, что нам к тому не довелось приложить руку».

Дело было уже после того, как сорок шесть ронинов совершили сэппуку. Вдова князя приняла это объяснение за правду, да и в народе склонны были поверить такой версии. Ронинов превозносили зато, что они предусмотрительно подготовили резерв для повторной атаки. Однако Сёгэн Окуно, которого мучили угрызения совести, вскоре после того отбыл в дальний край Санею и больше никому на глаза не показывался. Остальные члены «второй группы» тоже рассеялись по стране кто куда, и об их местопребывании даже близким друзьям в Киото известно было очень мало. Куробэй и Гунэмон Оно тоже прослышали о готовившемся «резерве». Куробэй искренне принял эту версию за чистую монету. Что сталось затем с обоими славными мужами из рода Оно, никому не ведомо.

49 Фарс

Они сказали, что хотят на прощанье показать мне такое представление, какого я еще не видывал, и решили потихоньку от прочей стражи разыграть фарс–кёгэн с танцами из Сакаитё, укрывшись за цветной ширмой, что стояла в изголовье. Тут начался шум, а Магодаю Окуда с Матанодзё Усиодой сказали, что участвовать в представлении не могут, и, получив на то всеобщее согласие, устроились отдыхать. Матанодзё пожаловался, что сотоварищи чересчур шумят и надо в конце концов что–то с этим делать. Он со смехом сказал, что на следующий день доложит Кураноскэ и попросит надеть на всех кандалы…»