Чтение онлайн

Поздно вечером младшему брату князя Нагахиро Даигаку Асано пришло послание от министра Тамуры: «Милостивый государь Асано! Только что в моем доме Ваш брат совершил сэппуку в присутствии господ Сода Симокусаноками, Гоэмона Окубо и Дэмпатиро Окадо. Вам как ближайшему родственнику надзирающие предлагают забрать тело. Обо всем вышесказанном доложено в совет старейшин. Посему прошу Вас явиться за телом безотлагательно».

Шестеро ближних вассалов дома Асано — Кандзаэмон Касуя, Мароку Татэбэ, Гэнгоэмон Катаока, Дзюродзаэмон Исогаи, Тэйсиро Танака, и Сэйэмон Накамура — поспешили в усадьбу Тамуры.

Тусклая луна озаряла темные крыши. Окна домов были приоткрыты, отовсюду слышались веселые голоса. Стоял обычный весенний вечер.

13 Перекати–поле

От души он рубанул, без оглядки! — увлеченно сказал Паук Дзиндзюро. Речь шла, конечно, о том самом событии, про которое судачили по всему городу, особенно в Маруноути, в призамковых кварталах, а именно о том, как князь Асано напал на противника с мечом в резиденции самого сёгуна.

Как раз накануне кровавого инцидента Паук с Хаято проникли в усадьбу Ёсиясу Янагисавы, где им ненароком удалось подслушать тайную беседу двух царедворцев. Конечно, теперь оставить случившееся без внимания они не могли. И два, и три дня спустя все их разговоры то и дело возвращались к злополучной стычке.

В тот вечер напарники планировали налет на виллу Микуния в Мукодзиме. О баснословном богатстве купца в последнее время ходили самые невероятные слухи, и, по соображениям Дзиндзюро, пришла пора нанести ему визит. Вместе с Хаято они с вечера прибыли в Санъя, где и дожидались на втором этаже в здании лодочной пристани урочного часа, чтобы переправиться на тот берег.

— Не знаю уж, что за человек этот князь Асано, — заметил Паук, — но они его там, видно, нарочно замыслили извести. Вообще–то такие стычки в замке и раньше случались, причем тоже кончались ранением.

— Это верно, — немногословно ответствовал Хаято. Что подобные стычки были нередки, не вызывало сомнений, но сейчас его больше интересовало другое. Он отчетливо припомнил того самурая по имени Тадасити Такэбаяси, с которым так поспешно пришлось проститься в дождливую ночь. Эта его мужественная суровость, учтивые манеры… Теперь не только он, но и еще несколько сот самураев дома Асано остались без господина, лишились, как и сам Хаято, средств к существованию. Они вынуждены будут скитаться и голодать… Вот какие мысли не давали покоя ронину. С одной стороны, он сочувствовал всем этим людям, а с другой — испытывал нечто вроде удовлетворения от того, что его полку прибыло и теперь они ничем не лучше его самого.

— Опять нас, ронинов, прибавилось, — сказал он вслух.

— Да уж, — усмехнулся Дзиндзюро, — ежели подумать о том, что сейчас ждет всех этих бедняг… Даже на душе скверно становится. Впрочем, вы, сударь, лучше меня знаете, каково ронинам жить на свете.

— И не говори! — с горькой улыбкой согласился Хаято. — Вечно повторяется одна и та же история… Должно быть, там, наверху, ждут того дня, когда все наше самурайское сословие исчезнет… Но до этого еще далеко.

— А что? Если до этого не дойдет, крестьянам да горожанам так никогда и не всплыть на поверхность, — возразил Дзиндзюро, как видно, собираясь затянуть свою старую песню.

Хаято снова вымученно улыбнулся, но Дзиндзюро продолжал вполне серьезным тоном:

— Разве я не прав? Даймё ведь, в конце концов, обыкновенные люди. А между тем, стоит кому–то из них совершить какой–нибудь проступок — вот, как нашему князю Асано, к примеру, — и хорошо бы наказывали его одного, так нет же! Из–за него сотни, а то и тысячи людей по миру пойдут. Вы подумайте, сударь, что за чудные дела получаются! Конечно, все эти вассалы кормятся при своем даймё, так что, если вдруг что случится, они, небось, скажут: «Ну, так положено…» Спросить у самих самураев, так они ничего странного в такой своей участи и не углядят, молча все как есть примут и со всем примирятся. А я такого подхода уразуметь не могу. По мне, при таком раскладе совсем иные должны быть виды на будущее и действовать надо по–другому. Нынешнее происшествие вообще–то мелкое, что уж там… Но и по нему видно: у самураев, в их особом мирке, и десятой доли нет того, что присуще нормальным людям, — убежденно закончил Дзиндзюро и отхлебнул из чарки.

Вслед за тем он перешел совсем к другой теме.

— Поговаривают, что самураи дома Асано могут решиться на месть. А вы как полагаете, сударь?

— На месть? — механически переспросил Хаято, как попугай. — Разве ходят такие слухи, что ронины клана Ако теперь будут мстить Кире за смерть своего господина?

— Ну да, — нахмурил брови Хаято, будто желая выведать, что считает по этому поводу собеседник.

— Да разве такое возможно? Если бы это было лет десять–двадцать назад… Сейчас времена переменились. А главное, сердца человеческие переменились, — все с той же горькой улыбкой сказал Хаято.

— Так значит, по–вашему, такого быть не может?

— Ну, прежде всего… Да нет, едва ли. Это ведь не кровная месть. Если из–за того, что господин ввязался в стычку на торжественной церемонии и был наказан, все его вассалы поднимутся, чтобы мстить, это уже будет похоже на какой–то тайный преступный сговор… Можно сказать, заговор. Пожалуй, на такое предприятие можно отважиться вдвоем–втроем, ну вдесятером… Самое большее — человек двадцать. А уж если замахиваться на что–то посолиднее, сколачивать большой отряд, точно ничего не выйдет. И потом, каждый ведь всего лишь человек. У каждого есть жена, дети. Человек живет сегодняшним днем. Точнее, меняется со временем под влиянием того мира, в котором ему приходится жить. А уж тем более ронины — никто не живет в такой неуверенности и маяте, как они.

— Однако же их командор Кураноскэ Оиси слывет крепким орешком. Мне думается, все же они должны что–то затеять.

Хаято с неопределенной улыбкой молча поднял чарку. Он полагал, что все слухи о предполагаемой мести, которую якобы замышляют ронины клана Ако, лишены оснований. Но хоть бы и замышляли — ему лично было все равно, и он вовсе не собирался спорить с Дзиндзюро из–за такого пустяка.

— Ну что, может, уже пора? — спросил Хаято.

— Пожалуй, можно отправляться, — ответил Паук, поглядывая на луну, что повисла над стрехой.

Они спустились в сад. Женщины из чайного домика на пристани посветили им фонарями. Лодка была уже готова. Потревожив лунную дорожку, они отплыли от причала. Разжигая трубку с табаком, Дзиндзюро скомандовал лодочнику:

— Сверни пока в речку Канда, — и с тем улегся на дно посудины.

Как всегда, из предосторожности Паук и на сей раз решил двигаться не прямо к цели, а сначала для отвода глаз спуститься по реке.

Лодочник греб так искусно, что даже сакэ не выплеснулось бы из чарки. Плавно рассекая гладь вод, лодка скользила по реке, и луна светила теперь с другой стороны. Время было — начало пятого. Навстречу им плыла большая крытая лодка — должно быть, последняя подгулявшая компания возвращалась с прогулки по случаю любования сакурой. Треньканье сямисэна и громыханье барабана разносились в ночной тишине.

Дзиндзюро молча курил, а Хаято от нечего делать рассеянно поглядывал на прогулочную барку, освещенную множеством фонариков. С легким ветерком долетала громкая песня.

Вскоре в лунном сиянье впереди, словно растекшаяся капля туши, возникли контуры моста Рёгоку. Лодочник прищелкнул языком и стал грести медленнее.

— Хорош! — бросил ему Дзиндзюро. — Причаливай где–нибудь вон там.

Веселая компания была от них так близко, что в ушах звенело от гомона, а в лодке стало светло от горящих по соседству фонарей.