Чтение онлайн

Вопросы эти сами на себя и отвечают. Не распространяясь поэтому — заметим только, что проповедники «Слова» должны проникать далеко за пределы войны, куда не могли бы достигать ни гром пушек, ни победные звуки труб и литавр, ни стоны умирающих… Тогда все, «оглашенные Словом», видели бы в проповеднике не предтечу огня и меча, а кроткого пастыря, явившегося к ним лишь во всеоружии слова.

Проповедь, под защитою штыков, с акомпанементом пушек — принесет не пользу, а вред.

Как бы то ни было, а средне-азиятские мусульмане давно уже успокоились относительно своей свободы совести. Но действительно ли мы бездействуем, действительно ли не проводим наших христианских начал в быт, общественный строй и сознание средне-азиятцев?

Нет, не бездействуем.

При громе пушек и кликах победы, грозно и торжественно вносим мы сюда наши гражданские законы, а это уже шаг к христианству. Наше Уложение основано на началах христианства, идея возмездия «око за око» не имеет здесь места. Запрещая и карая воровство, убийство, лжесвидетельство и т. д. — законы наши карают все то, что противно и самой идее христианства. Искореняя рабство, мы приготовляем нашему закону и нашей религии — незыблемый памятник.

Не подлежит, конечно, ни спору, ни сомнению, что христианство смягчает нравы, облагороживает человечество, дает больший простор исследованию и проч., но для пропаганды еще не настало время. Прежде надобно приготовить почву — иначе всякий прохожий растопчет посеянное, птицы поклюют, солнце иссушит, терний заглушит!

Почва подготовляется школой. Прежде всего, значит, мы должны позаботиться о школах для туземцев. Мы должны ввести в них обучение русскому языку. Мало того — мы должны ввести в употребление и наш алфавит.

Образование туземцев ведется, с искони, самым несложным и самым притупляющим способом: ученик зубрит в долбяжку непонятный ему текст корана {96} и завершает эту долбню несколькими стихотворениями Гафиза, Саади и Фердоуси. Последнее, впрочем, далеко не во всех школах. Такое обучение требует 8 — 9 лет. Понятно, что никакой прогресс тут невозможен. Степень успешности занятий того или другого ученика выразится разве только в меньшем или большем числе лет, просиженных в школе, над зубрением корана. Очевидно, что поддерживать такой ненормальный порядок народного образования не может быть в видах русской цивилизации, тем более, что и сами туземцы сознают бесплодность своей школьной науки.

Со введением ныне действующего «Проекта Положения об управлении в Семирченской и Сыр-Дарьинской областях» уничтожилось много туземных особенностей, мешавших неуклонному действию русской интеллегенции. В ряду наиболее вредных особенностей, устраненных Положением, была духовно-полицейская должность реиса, которому были подведомы как преступления против благочиния и общественного порядка, так и против нравственности, установленной кораном и против религиозной обрядности. Словом, это был важный полицейский чин, разъезжавший по городу со свитою и расправлявшийся с каждым виноватым тут же, на месте преступления. Страшная дара {97}, беспрестанно мелькавшая в воздухе, хлесткие удары, щедро раздаваемые направо и налево, сознание, что ни одна вина не укроется от ревнивого глаза того или другого агента, спокойно расхаживающего в толпе — все это поддерживало авторитет реиса и развивало в народе ханжество и лицемерие. Но у реиса, сверх уличных обязанностей, были еще и более важные — по наблюдению за общественным и домашним воспитанием. Реис был, так сказать, «попечитель учебного округа», а при обязательности обучения, существовавшей среди оседлого населения, он получил право вмешиваться даже в семейный быт. Никто из туземцев не был застрахован от дары, — под тем или другим предлогом она падала на его спину: то не послал сына в школу, то пропустил намаз, то не выразил должного почтения к старшим.

Если еще полицейские обязанности могли быть оставлены реисам, то ужь ни в каком случае нельзя было сохранить за ними права наблюдения за воспитанием. Обязательность обучения — дело бесспорно хорошее, когда школа действительно учит чему-нибудь, но современная мусульманская школа, по своей бессодержательности и закоснелой рутине, — только притупляет способности детей! Уменье читать и писать — единственный практический результат девятилетнего курса школы — не оправдывают такой затраты времени и труда.

Русской администрации не было причины поддерживать бесполезное для нее учреждение. Решено было исподоволь упразднить должность реиса. Эта цель теперь уже достигнута самым легким способом: должность объявлена незамещаемою. Таким образом, каждый реис знал, что он был последним и что после него никого уже не выберут. Сознание своей ненужности и отсутствие всякого поощрения за усердие, — охладило реисов к делу; с другой стороны, множество, учрежденных русскими, должностей с порядочным содержанием — указывало им на лучший исход. Мало по малу все они передали свои дары, как эмблему духовно-полицейской власти, в руки русских начальников

И так, реисы «изъяты из обращения», а мусульманские школы предоставлены сами себе. Дело тотчас и выяснилось: школы стали пустеть. Народ, значит, сознавал неудовлетворительность их. В то-же время в массу проникло сознание о преимуществах русского образования, о необходимости для своих детей, как русских граждан, такой подготовки, которая бы давала им возможность идти в уровень с новыми требованиями и быть полезными как себе, так и обществу. Одиночные примеры поступления детей туземцев в русские школы, не смотря на совершенное незнание русского языка, доказываюсь это как нельзя лучше. Нет сомнения, что запустение мусульманских школ будет все усиливаться, а в таком случае мы должны позаботиться заменить их чем-нибудь лучшим, мы должны, на развалинах рухнувшей кафедры, создать свою, новую, способную провести в отупелый и закоснелый мусульманский мир живую науку, живые знания. На это нас вызывают даже сами туземцы. В начале 1871 года несколько почетных жителей города Ташкента и Кураминского уезда подали генерал-губернатору адрес о переформировании одного из ташкентских медресе (высшее училище) на русский образец, со введением в число преподаваемых предметов и русского языка. При этом купец Сеид-Азим пожертвовал, на случай необходимых перестроек и ремонта, 2,500 р. сер. Генерал-губернатор встретил это заявление весьма сочувственно и учредил коммиссию из всех наличных переводчиков, под председательством автора настоящих строк.

На коммиссию возложено было: 1) выработать правила транскрипции туземных наречий русскими буквами, 2) составить руководства для обучения в среднеазиятских школах русскому языку и 3) составить транскрибированную христоматию для народного чтения.

Честь такого лестного поручения была для меня тем дороже, что я давно уже занимался составлением учебников по восточным языкам и теперь мог применить к делу свои небольшие знания. К сожалению, переводчики, назначенные в нашу коммиссию были очень заняты по своим непосредственным служебным обязанностям и потому не могли уделять много времени для предстоявшей нам работы. Видя безуспешность наших заседаний, я, наконец, перестал собирать коммиссию и занялся делом один.

Вопрос о транскрипции был уже разработан мною еще в 1866 году, когда я составлял параллельные словари и разговоры для изданного мною в 1867 году «Толмача» {98}. Как тогда, так и теперь я нахожу, что русский алфавит способен изобразить почти все звуки тюркских наречий и что если мягкое х и мягкое у лучше передаются: первое французским h, а второе французским u, — то это еще не достаточный резон, чтобы вводить эти буквы в наш алфавит. Да и вообще всякое введение новых букв, заимствованных из чужих языков, только пестрит алфавит, несколько не объясняя дела, в особенности для людей, незнакомых с этими языками. Звука нарисовать нельзя и потому никакой значек не откроет секрета произношения, пока читающий не услышит его от знающего. Даже и русские буквы, но с разными прибавками, кавычками и т. п. затрудняют чтение, почти до невозможности одолеть читаемое.

Что касается до руководства к обучению русской грамоте, то, познакомившись с лучшими методами, я остановился на руководстве г. Столпянского, к одновременному обучению письму и чтению.

Применяясь к условиям, в которых будут стоять будущие учителя и их ученики, я перевел на узбекское наречия все те фразы, которые, так сказать, обязательны для учителя и без которых дело вести нельзя. Так составилось «Руководство для учителей.» Затем я составил и «Русскую азбуку для школ в средней Азии». Оба эти учебника напечатаны в начале 1875 года на счет туркестанского генерал-губернаторства. Христоматии также печатаются.

Таким образом ничто не мешает уже сделать первый шаг.

Пока предположено открыть в Ташкента школу для подготовления учителей или учительскую семинарию, затем будут учреждены уездные школы для детей туземцев. Можно надеяться, что дело пойдет, если и будущие генерал-губернаторы отнесутся к нему с тою же искренностью и с тем же доброжелательством, с какими относится генерал фон-Кауфман.

Пройдет, каких-нибудь, сотня лет и русский язык сделается для туземцев таким же обычным, каковы узбекский и таджикский. Тогда пусть являются и миссионеры. Являться же на проповедь без совершенного и всестороннего знания туземных наречий — значит рисковать, что вместо пшеницы посеешь плевелы и вместо истинной религии насадишь ересь.