Чтение онлайн

Выбор пал, как мы знаем, на С. Свербеева, человека, по оценке Коковцова, "поразительно ничтожного". И он оказался идеальным передатчиком идей "шефа" Сазонова и закулисных шефов "шефа".

В представленном полностью документальном эпизоде, как в капле грязной воды, можно обнаружить полный набор бацилл, отравлявших российский государственный организм: вялость и нерешительность царя, неумение даже верно, подлинно национально мыслящей части его окружения переломить эту вялость и активная суета якобы национальных сил, направляемых "англо-французской" Антантой.

Тем не менее Николай даже накануне обвала 1914 года сомневался. Кайзер при всей своей самоуверенности тоже колебался. Узнав о том, что Пашич почти согласился с ультиматумом Вены, он пишет статс-секретарю фон Ягову, что Австро-Венгрии следует ограничиться дипломатическим успехом и войны не начинать. Милюков потом утверждал, что Вильгельм "увлекся идеей войны с Россией", но забыл, что он сам в то время публично "увлекался" идеей войны с Германией, Кайзер же раздумывал. Провести мобилизацию ему было на много проще, чем Николаю. Генерал-полковник Гельмут фон Мольтке-младший как-то обмолвился, что германская армия пребывает в состоянии "постоянной мобилизации", но за ним стояла не готовность к агрессии, а продуманность, организация, хорошо развитая дорожная сеть и крайне высокие воинские качества запасников, даже более боеспособных, чем молодые солдаты срочной службы.

Нам после объявления мобилизации сложно было ее начать и непросто остановить. На "техническую невозможность" демобилизации в Петербурге и напирали, но...

Конечно, это вечное российское "но" значило немало: не так уж и сложно было нашу мобилизацию при желании остановить...

Ведь к полудню 1 августа объявленная утром 31 июля мобилизация еще не вышла, конечно же, из стадии освоения мобилизационных предписаний должностными лицами и получения ими мобилизационных сумм. Приостановить еще не начавшиеся сборы было возможно, но (еще одно "но") не для сановного Петербурга.

После войны велось много споров о том, можно ли было избежать войны, не поторопились ли в Берлине с последним ультиматумом. Спорили немцы-социалисты Бернштейн и Каутский, перебирали варианты наш Тарле и немец Дельбрюк, но значение имел только тот факт, что война была решена. И сараевские выстрелы лишь произвели сербы, а подготовили для них почву да-а-а-леко не они.

Война была решена, и русскую махину раскручивали вовсе не для того, чтобы в последний момент ее остановить...

В семь вечера граф Пурталес вновь вошел в кабинет Сазо нова. Было видно, что он сильно волнуется. Прямо с порога посол задал вопрос:

– - Готово ли русское правительство дать благоприятный ответ на ультиматум Германии?

–  Нет, мы не можем отменить общую мобилизацию, но по-прежнему расположены к переговорам для разрешения спора мирным путем.

–  Господин министр, я опять спрашиваю, готово ли русское правительство дать благоприятный ответ на ультиматум Германии? Я хотел бы указать на тяжелые последствия, которые повлечет за собою ваш отказ считаться с этим германским требованием...

–  Нет, господин посол, мобилизацию не остановить.

Пурталес вынул из кармана сложенный лист бумаги и дрогнувшим голосом произнес:

–  Итак, я спрашиваю в третий раз, господин министр, готово ли русское правительство дать благоприятный ответ на ультиматум Германии?

–  Увы, граф, я не могу дать вам другого ответа, кроме уже услышанного Вами...

Теперь у Пурталеса дрожали и голос, и рука с бумагой, но он закончил:

–  В таком случае, мне поручено моим правительством передать Вам следующую ноту.

В ноте было объявление войны, и - по феноменальному не досмотру посольства - даже в двух вариантах, которые канцлер Бетман-Гельвег прислал из Берлина. Впрочем, тогда на это внимания не обратил даже Сазонов. Смысл был ясен, и дословно читать ноту Сергей Дмитриевич не стал. А Пурталес подошел к окну. Прислонился, глядя на Петербург из кабинета русского министра в последний раз, поднял руки с возгласом: "Кто бы мог предвидеть, что мне придется покинуть Петербург при таких условиях!" и... заплакал. Сазонов вдруг взглянул в будущее, и... тоже дрогнул. Он подошел к Пурталесу, и вместо холодного рукопожатия неожиданно обнял его. А потом уже экс-посол не твердыми шагами вышел из сазоновского кабинета...

Эту сцену весьма живописно (но с очень уж большой долей отсебятины, серьезно искажающей сведения того же Сазонова) описал Валентин Пикуль в "Нечистой силе". Ну, живость воображения литераторам не возбраняется. Хуже то, что Пи куль элементарно передернул даты, утверждая, что ко времени последнего разговора Пурталеса с Сазоновым "немцы уже оккупировали беззащитный Люксембург". Они-то его оккупировали, но только на следующий день, 2 августа. Увы, это не единственное намеренное "заблуждение" Валентина Саввича, выставляющее ситуацию в свете, выгодном для его схем, но не выгодном для обозрения фактов истории.

И чтобы поставить окончательную точку, сообщу, что Пи куль все отсутствующие у Сазонова "художественные детали", позволяющие обвинить Германию в упорном намерении воевать, просто списал у... французского посла Мориса Палеолога. А этот своеобразный дипломат уступал своему великому соотечественнику Дюма лишь в таланте писательском, но отнюдь не в таланте на выдумку.

Николай же в этот день скромно отметил: "Погулял с деть ми. В 6 1/2 поехали ко всенощной. По возвращении оттуда узнали, что Германия нам объявила войну. Обедали... Вечером приехал английский посол Buchanen (Бьюкенен.
– С.К.) с телеграммой от Georgie (Георга V.
– С.К.}. Долго составлял с ним ответ... Пили чай в 12 1/4".

Пройдет совсем немного времени, и обильно потечет первая русская кровь. Общественность Москвы - через сына московского промышленника Владимира фон Мекка - по просит Леонида Осиповича Пастернака (отца поэта) "нарисовать плакат для благотворительного сбора пожертвований в пользу жертв войны".

Пастернак - художник тонкий и впечатлительный, уловит "нерв" происходящего точно, даже пророчески, и в не многих красках выполнит выразительный литографированный плакат: раненый солдат в фуражке, прижимая ко лбу белую повязку, прислонился к стене и вот-вот упадет.

Перед плакатом, расклеенным в Москве в день сбора, стоя ли толпы. Женщины плакали. А потом из Питера приехал флигель-адъютант и сообщил автору: "Государь Вашим плакатом недоволен. Он сказал, что его, - тут светский красавец взвил спой голос до невозможной бравости, - его солдат всегда держит себя молодцом, а не так"...

А действительно! Почему бы, спрашивается, и не взвиться соколом истекающему кровью "нижнему чину", если его государь запись в своем дневнике о первом дне войны начал со слов: "Хороший день, в особенности в смысле подъема духа"?

После этого русским войскам само собой полагалось глядеть чертом и под марши полковых оркестров бодро идти навстречу немецким пулеметным "ливням"... "Ливням", отсекающим от России прошлое и скрывающим за своей плотной свинцовой завесой будущее России. И без того неясное...

Предвоенная неделя истекла. Для России и Германии начиналась первая военная неделя. И уже воевали Австро-Венгрия и Сербия. К этому времени Германия, осуществляя идеи покойного Шлиффена, изыскала способ объявить 3 августа под вечер войну Франции и утром 4 августа вошла в Бельгию. Париж начал всеобщую мобилизацию еще 31 июля, узнав, что ее объявил Петербург. Впрочем, французы относили ее начало к 1 августа - тому дню, когда ее объявила и Германия. Пуанкаре и Жоффр беспокоились о "национальных соображениях морального порядка" и хотели, чтобы ответственность была впоследствии возложена на немцев. В минуту начала трагедии народов эти фигляры заботились лишь о чистоте своих манишек и генеральских перчаток. Но еще до начала военных действий они оказались причастны к гибели человека, призывающеюго не начинать войну. 31 июля в Париже во время произнесения речи против развязывания войны был убит знаменитый лидер социалистов Жан Жорес. Вот каким было подлинное настроение массовой буржуазной Франции, возлагающей ответственность за войну на кайзера.