Чтение онлайн

Тургенев надеялся, что поражения образумят Францию, заставят ее посмотреть на себя трезвым взглядом, как это было с Россией после Крымской войны. Однако, забегая вперед, можно сказать, что верных выводов французы так и не сделали... Вместо того чтобы упорно работать, учиться у немцев ежедневному строительству экономической мощи страны (а заодно учиться и уважать своих учителей-соседей, как это сделал Петр I в отношении шведов), французы все страсти галльской души вложили в идею "реванша над бошами". И уже одно это обстоятельство давало основание ожидать в будущем крупного военного конфликта на тех же полях сражений - в районе Страсбурга, Меца, Шалон-сюр-Марна... И ожидать по вине не столько немцев, сколько недалеких, но мстительных французов.

Смысл франко-прусской войны часто видят в "захватнических планах" прусского юнкерства. Что ж, одной из причин было и это. Совсем по-другому ее смысл представлял себе в реальном масштабе времени человек истинно русский, долго живший во Франции, скончавшийся в Буживале близ Парижа, однако и Германию считавший своим вторым отечеством. Свидетельства и оценки И.С. Тургенева ценны сразу по нескольким причинам, ведь он - и хорошо осведомленный современник, и тонкий, внимательный наблюдатель, и великий писатель, и объективный аналитик, приверженный не одной чьей-то стороне, а только собственному видению событий. Думаю, читатель, что увидеть франко-прусскую войну его глазами будет для нас и полезно, и интересно. Да и, пожалуй, неожиданно...

Так вот, 8 августа 1870 года Тургенев писал П. Анненкову: "Я с самого начала, Вы знаете, был за них (немцев.
– С.К.) всею душою, ибо в одном бесповоротном падении наполеоновской системы вижу спасение цивилизации, возможность свободного развития свободных учреждений в Европе: оно было немыслимо, пока это безобразие не получило достойной кары... Говоря без шуток: я искренне люблю и уважаю французский народ, признаю его великую и славную роль в прошедшем, не сомневаюсь в его будущем значении; многие из моих лучших друзей, самые мне близкие люди - французы; и поэтому подозревать меня в преднамеренной и несправедливой враждебности к их родине, вы, конечно, не станете".

Вот почему Тургенев не просто личную точку зрения излагал, а писал чистую правду, сообщая: "Я все это время прилежно читал и французские, и немецкие газеты - и, положа руку на сердце, должен сказать, что между ними нет никакого сравнения. Такого фанфаронства, таких клевет, такого незнания противника, такого невежества, наконец, как во французских газетах, я и вообразить себе не мог... Даже в таких дельных газетах, как, например, "Temps" попадаются известия вроде того, что прусские унтер-офицеры идут за шеренгами солдат с железными прутьями в руках, чтобы подгонять их в бой, и т. п... И это говорится в то время, когда вся Германия из конца в конец поднялась на исконного врага"...

А враг действительно был старинный - со времен еще Тридцатилетней войны и последовавшего за ней Вестфальского мира 1648 года, по которому Франция отторгла от Германии Эльзас и добилась юридического закрепления германской раздробленности на ворох мелких "королевств" и "княжеств". Владетельная шваль одинакова везде, что в России раннего Средневековья, что в абсолютистской Европе. Русские удельные князья "обеспечили" трехсотлетнее татарское иго России, французские герцоги и графы - Столетнюю войну Франции. А германские "великие" князьки более двухсот лет преграждали путь Германии к объединению. Но помогали им и этом "вестфальские" принципы и идеи.

Недаром даже через десятилетия после Седана канцлер Германской империи фон Бюлов, выступая 14 ноября 1906 года в рейхстаге, напоминал: "Вестфальский мир создал Францию и разрушил Германию".

Теперь, когда Германия возрождалась и на поднятый меч отвечала поднятым мечом, французы не проявили в своем противостоянии с ней ни ума, ни чувства меры, ни благородства. Официальный "Journal Officiel" уверял, что цель войны со стороны Франции - возвращение немцам их свободы (!). Журнал "Soir" восклицал: "Наши солдаты так уверены в победе, что ими овладевает как бы некий скромный страх перед собственным неизбежным (это было написано за месяц до Седана. Каково?
– С.К.) триумфом"! Одновременно парижская газета с названием "Свобода" нахваливала некого Марка Фурнье за его статью в "Paris-journal", где было сказано дословно: "Наконец-то мы узнаем сладострастие избиения. Пусть кровь пруссаков льется потоками, водопадами, с божественной яростью потопа! Пусть подлец, который посмеет только сказать слово "мир", будет тотчас же расстрелян как собака и брошен в сточную канаву"...

Словами дело не ограничивалось... Немцев избивали (не на поле боя, а мирных, живших во Франции) и особым постановлением изгоняли (всех подчистую) из французских пределов. Тургенев отмечал: "Разорение грозит тысячам честных и трудолюбивых семейств, поселившихся во Франции в убеждении, что их приняло в свои недра государство цивилизованное".

В то время Пруссия считалась другом России. Эта дружба, возникшая после Битвы народов под Лейпцигом, где русский и прусский солдаты плечом к плечу стояли против Наполеона Бонапарта, постоянно укреплялась растущими экономическими взаимными оборотами. Однако петербургская печать с пеной у рта протестовала "против немецких захватов". А корреспондент "Биржевых ведомостей" сообщал, что, дескать, в Бадене кричат: "Смерть французам!", и отдыхающие там русские барыни вследствие этого перешли на русский язык. Находившийся, как мы знаем, в самом Баден-Бадене Тургенев заметил: "Г-н корреспондент достоин быть французским хроникером: в его заявлении нет ни слова правды".

На деле наши барыни по-прежнему предпочитали русскому языку французский с нижегородским акцентом. И даже щипали корпию не только для немецких, но и для французских раненых, с которыми (как и вообще с пленными) немцы вели себя по-рыцарски. В отличие от французов. "Благородные" шевалье призвали на европейскую войну "звероподобных тюркосов (то есть алжирских арабов. С.К.)", а уж те обращались с немецкими пленными, ранеными, врачами и сестрами милосердия далеко не благородно.

Впрочем, и цивилизованный политик Поль Гранье де Кассиньяк отказывал женевскому Красному Кресту в субсидиях на том основании, что он-де будет заботиться не только о французских, но и о немецких жертвах войны. Невольно вспоминается заявление генерала графа Дюма во времена наполеоновской оккупации Дрездена. Когда город осадили союзные русско-прусские войска, Дюма объявил: "Скорее все жители города обратятся в трупы, нежели один-единственный французский солдат умрет с голоду". До этого, правда, не дошло - Дрезден быстро занял незабвенный Денис Давыдов.

Приведу вновь свидетельство Тургенева, неплохо разбиравшегося и в политике, и в словесном выражении человеческих мыслей и устремлений: "Нельзя не сознаться, что прокламация короля Вильгельма при вступлении во Францию резко отличается благородной гуманностью, простотой и достоинством тона от всех документов, достигающих до нас из противного лагеря; то же можно сказать о прусских бюллетенях, о сообщениях немецких корреспондентов: здесь - трезвая и честная правда; там - какая-то то яростная, то плаксивая фальшь. Этого, во всяком случае, история не забудет".

Впоследствии, увы, все сложилось так, что последний прогноз Ивана Сергеевича не оправдался. Только потому, что Германия - Пруссия, выиграв франко-прусскую войну, не отказалась воспользоваться плодами победы, советская "История дипломатии", например, оценила линию Пруссии как "захватническую" и "несправедливую".

А вот В.И. Ленин, к слову, был в своей исторической оценке спокоен: "Во франко-прусской войне Германия ограбила Францию, но это не меняет основного исторического значения этой войны, освободившей десятки миллионов немецкого народа от феодального раздробления и угнетения двумя деспотами, русским царем и Наполеоном III".

Не стоит подозревать Ленина в неком германофильстве. В августе 1915 года, уже в разгар Первой мировой войны, он писал: "Не дело социалистов помогать более молодому и сильному разбойнику (Германии) грабить более старых и обожравшихся разбойников (то есть - Англию и Францию.
– С.К.)".

Ленин был прав и во второй своей оценке, и в первой. Накануне франко-прусской войны вопрос об объединении Германии встал особенно остро. В 1867 году был создан Северо-Германский союз, по конституции которого прусский король (Вильгельм Первый) возглавлял все германские государства к северу от реки Майн в качестве президента союза, его верховного военного главы и руководителя его дипломатии. Южные немецкие государства - Бавария, Гессен, Вюртемберг - заключили с Северогерманским союзом соглашения. И для Бисмарка, и для массы немцев такое положение было лишь прологом к единой Германской империи.