Чтение онлайн

Особенно тесным было сотрудничество Ирака с Францией, которая с 1974 года и вплоть до войны в Заливе, то есть на протяжении 16 лет, была главным поставщиком оружия для него и союзником. Французами же была разработана и современная сложная система управления и связи иракских ПВО [151] , полностью выведенная из строя после первых ударов по Багдаду.

Тогда роль «демона» безраздельно принадлежала СССР как «империи зла», две сверхдержавы активно соперничали и на Ближнем Востоке, а потому есть все основания заключить, что план 90-1002, как и гипотетическое нападение на Саудовскую Аравию, предполагал несколько иной сценарий событий и несколько иных действующих лиц. Очевидный после Мальты отказ СССР от роли сверхдержавы* и от своей устойчивой линии поведения в различных регионах мира, в том числе и на Ближнем Востоке, позволил адаптировать старый план не только в военном, но и в политико-идеологическом смысле, для чего региональному внутриарабскому конфликту, далеко не столь разрушительному, как предшествовавшая ему ирано-иракская война, было придано совершенно новое измерение.

Основные черты иракско-кувейтской коллизии уже достаточно подробно описаны, и здесь стоит лишь напомнить их вкратце. Вторжение иракских войск в Кувейт 2 августа 1990 года и последовавшая за этим аннексия Кувейта вовсе не столь однозначно трактовались в мире, как это подавала пропаганда Коалиции и следовавшая в ее русле советская либеральная печать. Позиции разделились, и хотя сам акт нападения в целом осуждался, Кувейт в объективных исследованиях вовсе не выглядел хрестоматийно наивной овечкой, на которую ни с того ни с сего набросился свирепый волк Саддам.

Уже 9 августа 1988 года, то есть на следующий же день после прекращения огня на фронтах ирано-иракской войны, Кувейт принял решение [152] увеличить добычу нефти и, что особенно важно, сделать это на скважинах Северной Румейлы, расположенных в пограничной с Ираком зоне, где существовали территориальные споры, восходящие еще к эпохе пребывания всей этой территории в составе Османской ( Оттоманской) империи.

Разумеется, свою роль играла и давняя незаживающая рана Ирака: узость полосы выхода к Персидскому заливу [153] , доставшейся ему при реорганизации западными державами пост-Османского пространства. Было естественно ожидать, что после ирано-иракской войны, обладая, по общему мнению, сильнейшей армией в регионе, Ирак будет как-то пытаться использовать ее для исправления того, что считал «исторической несправедливостью». Ничего необычного для турбулентного Ближнего Востока в этом не было, ничто, стало быть, не позволяло и предполагать масштабов последовавших событий. Разумеется, из этого же исходил и Саддам Хусейн, которого нет смысла ни идеализировать, ни демонизировать. Однако как опытный политик он все же решил прозондировать возможную реакцию США. Такой зондаж и состоялся 25 июля 1990 года во время встречи посла США Глэспи с Саддамом Хусейном, в ходе которой, когда речь зашла о концентрации иракских войск на границе с Кувейтом, был получен ответ Глэспи: «Нам особенно нечего сказать по поводу арабо-арабских разногласий, таких, как ваши разногласия с Кувейтом по вопросу границ» [154] . Когда же в США поднялась критика в адрес Глэспи, конгрессмен Ли Гамильтон заявил: «Она является послом, который действует на основе полученных инструкций».

Именно как должностному лицу Госдепартамент запретил Глэспи какие-либо публичные выступления на тему ее последнего разговора с Хусейном. Но ведь она была не единственной, кто подавал успокоительные сигналы Саддаму. Так, 31 июля, то есть за два дня до нападения Ирака на Кувейт, помощник госсекретаря США по делам Ближнего Востока и Юго-Западной Азии Дж. Келли заявил: «Мы не имеем отношений, основывающихся на договорах по обороне ни с одним из государств Залива. [155] Исторически мы воздерживались занимать позицию по пограничным спорам или разногласиям внутри ОПЕК. Но мы самым определенным образом, как делали все другие администрации, призывали к мирному урегулированию споров и разногласий в регионе».

Все это очень напоминает предысторию корейской войны, точнее, закулисную ее сторону, еще в 1952 году описанную американским журналистом Ирвином Стоуном. Как доказывает Стоун, опираясь на документы, США фактически подталкивали оба корейских государства к вооруженному конфликту. А в тот момент, когда уже было ясно, в каком направлении развиваются события на полуострове, они заявили об исключении Южной Кореи из числа стран, которые США намеревались защищать в Азии. О том, что это было сознательной уловкой, позже откровенно говорил тогдашний госсекретарь США Дин Ачесон. «Впоследствии, — отмечает российский историк Федор Лидовец, достоянием гласности стал еще один странный факт: проект резолюции ООН, осуждающий агрессию со стороны Северной Кореи, был подготовлен чиновниками госдепа еще за несколько дней до начала боевых действий». Теперь нечто подобное происходило в Персидском заливе.

Буквально за несколько дней до вторжения иракской армии в Кувейт представитель госадминистрации США Маргарет Тэтуайлер и уже упомянутый Дж. Келли вновь подчеркнули, что у США нет каких-либо соглашений или особых обязательств по обороне Кувейта. А ведь говорилось все это после того, как Саддам уже потребовал в феврале 1990 года вывода американских ВМС из Залива, а в апреле того же года пообещал «сжечь пол-Израиля» в случае его нападения на Ирак или иную арабскую страну [156] . Так почему бы иракский лидер отнесся с недоверием к подобным заявлениям американских должностных лиц? Ведь и сами отношения Ирака и США — о чем у нас совершенно забыли складывались весьма благоприятно, приближаясь в эпоху ирано-иракской войны к партнерству. Тогда Саддам получал от США оружие, ценные разведданные о перемещении иранских войск, а также вооруженную поддержку в противостоянии иранским ВМС.

«Иракско-американские отношения были столь близкими, — пишет саудовский генерал, принц Халед, — что, когда 17 мая 1987 года иракская управляемая ракета «Экзосет» по ошибке поразила американский военный корабль «Старк», убив 37 американских моряков, инцидент быстро замяли, а Ирак уплатил США 27 миллионов долларов компенсации».

Можно думать также, что Ирак исходил из того, что стратегический характер присутствия американских ВМС в Заливе целиком определяется соперничеством двух сверхдержав, тем более что так ставился вопрос и высокими должностными лицами США. Еще в 1980 году бывший командующий СЕНТКОМ Дж. Крист заявил: «США находятся в Заливе с 1949 года, и пока здесь присутствуют русские, мы вряд ли закроем свои цейхгаузы».

А в феврале 1990 года, во время своих визитов в страны Персидского залива Дж. Келли специально прозондировал отношение прибрежных аравийских государств Залива к длительному нахождению здесь американских ВМС — значит, дело было не в «агрессоре Саддаме». Речь шла о подлинной армаде; уже к 17 января 1991 года американская группировка в зоне Залива насчитывала 441 тысячу человек, более 2930 танков, около 1950 орудий и реактивных систем залпового огня, более 1700 современных боевых самолетов и 94 боевых корабля, включая 6 многоцелевых авианосцев.

Российское присутствие в этом регионе и ранее не было соразмерно американскому, но это ничего не меняло в общем контексте эпохи соперничества двух сверхдержав. В контексте же ее окончания версию о сознательной провокации со стороны США можно считать более чем обоснованной. А то, что в ряду американских мотивов безраздельно господствовали «нефтяные», всерьез отрицалось разве что «демократически» взбудораженным советским общественным мнением. По крайней мере, в самих США в начале кризиса согласно опросу, проведенному газетой «Вашингтон пост» и телекомпанией Эй-Би-Си, 63 % респондентов считали, что отправка американских войск в Персидский залив вызвана стремлением Дж. Буша установить контроль над крупнейшими нефтяными регионами, чтобы не допустить резкого подъема цен в условиях уже начавшегося спада в американской экономике.

Решающую роль нефтяные соображения [157] сыграли и в выборе тактики мощных, непрекращающихся и деморализующих противника воздушных налетов. США вовсе не были уверены в легкой, а главное, скорой победе на суше. Ведь уже после того, как Ирак был разрушен беспрецедентной войной с воздуха и речь шла о переходе к завершающей сухопутной операции, Нормана Шварцкопфа, по его собственному признанию, мучил по ночам кошмар «массовых потерь». А на театре военных действий Коалицией уже было подготовлено 18 тысяч госпитальных коек. Но главное — 15 января 1991 года, при обсуждении вопроса в узком кругу, когда Буш изрек: «Наше превосходство в воздухе станет решающим элементом», словам этим предшествовали сложные финансово-экономические выкладки, неопровержимо доказавшие, что затяжная война неизбежно приведет к повышению цен на нефть.

Один из британских министров заявил тогда же: «Мы добиваемся гарантий того, чтобы цены на нефть были низкими на протяжении 10 лет».

Словом, бессмертная операция «Лиса на рассвете», регулирующая цены на бананы. [158]

То, что целью США было вовсе не урегулирование конфликта, уже в начале 1991 года было совершенно очевидно. Об этом говорили как практическое их неучастие во всех попытках найти мирное решение, так и, в особенности, армада, направленная в зону Залива — самая крупная со времен войны во Вьетнаме. А это могло означать одно: что грядущую операцию США и их союзники изначально моделировали как призванную решать глобальные проблемы, как это было и во Вьетнаме. С той лишь разницей, что если тогда речь шла о противостоянии «мировому коммунизму» и СССР как его персонификации, то теперь, ввиду явного ухода СССР ( и России) с арены мировой истории как соперничающего центра силы, на передний план выдвигалась иная задача: овладения высвобождающимися сферами влияния (а там и — поэтапно — частями самого советского наследства). А также — придания новых функций международным организациям, прежде всего ООН и СБ, с целью превращения их во вспомогательные инструменты регулирования, в желаемом направлении, энергоресурсных потоков и обслуживания глобальных проектов США, возникающих в новых условиях.