Россия и Южная Африка: наведение мостов
Шрифт:
В 1880-е годы еврейское население Южной Африки составляло 4 тыс. человек, в 1904-м — 38 101, в 1911 — 49 926 (3,7 % всего белого населения) [221]. Это означало, что более половины южноафрианских евреев были выходцами из России, в основном из Литвы, Польши и западных территорий Белоруссии. Все эти регионы в то время были частью Российской империи. Эмигрантов из Ковно (Каунаса), Вильно (Вильнюса), Гродно, Витебска, Минска и Могилева и прилегающих к этим городам районов было куда больше, чем из других мест. Их называли «литваками», а южноафриканскую еврейскую общину в целом иногда называли «колонией Литвы». Но представить с какой бы то ни было степенью точности, сколько было «литваков», невозможно. Поначалу в официальных записях об иммиграции всех восточноевропейскиех евреев называли «русскими евреями» [222].
Хаим Вейцман, первый президент Израиля, позже задавался вопросом: «городишко Шавли, похоже, по каким-то непонятным причинам, дал Южной Африке огромное число евреев — это загадка для меня, как такое маленько местечко могло произвести столь большую эмиграцию» [223].
Еврейская иммиграция из Англии, хотя численно и небольшая, долго сохраняла ведущие позиции в южноафриканской еврейской общине. Только в начале XX в., когда был создан Еврейский совет представителей, русские евреи стали более влиятельными.
Почему они уезжали? Ведь они оставляли места, в которых жили их предки, причем не одно поколение.
Массовая эмиграция на Юг Африки была частью бурного исхода еврейства из России. Он начался через сто лет после того, как сотни тысяч, миллионы евреев в результате раздела Речи Посполитой оказались в пределах Российской империи. Прямым поводом к исходу стали погромы, которые прокатились по землям в «черте оседлости», где евреям только и разрешалось проживать. Волна погромов поднялась в 1881 г., после убийства Александра II, хотя к его гибели, как известно, евреи никакого отношения не имели. Но непосредственной причиной эмиграции евреев в конце XIX в. стала политика Александра III, вступившего на русский престол в 1881 г. В годы его правления антисемитизм нарастал. Начались погромы. С начала 1880-х до начала Первой мировой войны три миллиона евреев уехали из России. Большинство уехало в Северную Америку, около 40 тыс. — в Южную Африку [224].
Одно из бесчисленных свидетельств того, как царствование Александра III относилось к евреям — поведение любимца Александра III — генерал-адъютанта П.А. Черевина (1837–1896). Он был товарищем министра внутренних дел, а затем начальником дворовой охраны. Графиня М.Э. Клейнмихель (1864–1931), в те времена хозяйка одного из самых известных великосветских салонов, вспоминала о нем в своих мемуарах не только как о «любимце» царя, но и как «яром антисемите». Она писала: «Каждый человек свободен в выборе себе среды и имеет право избегать соприкосновения с неприятными для него элементами, но это не причина для сжигания евреев или для спокойного отношения к умерщвлению их детей» [225]. Когда Черевину показалось, что на процессе одной из его знакомых адвокат-еврей может представить нежелательные ей доказательства, он просто велел арестовать адвоката и отправить в Сибирь. Когда графиня Клейнмихель сказала ему: «Но ведь это — низость», он ответил: «Не могу же я ставить на одни и те же [условия] моих друзей и какого-то грязного жида, если сегодня и невиновного, то бывшего вчера или будущего завтра виновным». Жена адвоката в день его ареста «получила выкидыш и умерла», а он, вернувшись из ссылки, «покинул Россию и уехал в Париж». Александра III графиня хорошо знала и назвала «самым антисемитским из правителей».
Конечно, антисемитизм бывает обычно в целом букете ксенофобии. Так что графиня Клейнмихель сразу после гибели Александра III оказалась свидетелем ухода из государственной политики М.Т. Лориса-Меликова (1824–1888). «Я до сих пор слышу голос полковника графа Валуева, бывшего председателя комитета министров, говорившего другому чиновнику: “вот к чему привела диктатура сердца проклятого армяшки!”» [226] Нарастание ксенофобии было одной из тенденций того времени и вызвало восторг в лагере контрреформаторов. И М.Н. Катков (1817/1818–1887) провозглашал тогда: «Встаньте, господа. Правительство идет, правительство возвращается». Чуть позднее лидер Союза русского народа Н.Е. Марков (1866–1945) говорил о «слюнявой гуманности» [227].
Свидетельств бежавших из России евреев — множество. Они сохранились и в архивах Южной Африки.
Но есть и такой свидетель — великий русский писатель Салтыков-Щедрин. Вот его статья, она опубликована в 1882 г. в журнале «Отечественные записки» (№ 8) [228].
«История никогда не начертывала на своих страницах вопроса более тяжелого, более чуждого человечности, более мучительного, нежели вопрос еврейский <…> Нет более надрывающей сердце повести, как повесть этого бесконечного истязания человека человеком <…>
Ни один человек в целом мире не найдет в себе столько творческой силы, чтобы вообразить себя в положении этой неумирающей агонии, а еврей родится в ней и для нее. Стигматизированный он является на свет, стигматизированный агонизирует в жизни и стигматизированный же умирает. Или, лучше сказать, не умирает, а видит себя и по смерти бессрочно стигматизированным в лице детей и присных. Нет выхода из кипящей смолы, нет иных перспектив, кроме зубовного скрежета. Что бы еврей ни предпринял, он всегда остается стигматизированным. Делается он христианином — он выкрест; остается при иудействе — он пес смердящий. Можно ли представить себе мучительство более безумное, более бессовестное?
<…> Ибо и во сне увидеть себя евреем достаточно, чтобы самого неунывающего субъекта заставить метаться в ужасе и посылать бессильные проклятия судьбе.
<…> Кому же, однако, приходило в голову указывать на Разуваева как на определяющий тип русского человека? А Разуваева-еврея непременно навяжут всему еврейскому племени и будут при этом на все племя кричать: ату!»
Николая Семеновича Лескова те погромы тоже заставили задуматься о «еврейском вопросе». И он откликнулся с такой же горечью. В 1884 г. издал брошюру «Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу» [229].
«Здесь если и занимались судьбою евреев, то почти не заботились об улучшении их участи, а только выискивали средства от них оберегаться. Это чувствуется во всем духе русского законодательства о евреях и это же повело к тому, что положение евреев в России почти не улучшалось. Так, они до сих пор остаются неполноправными и неравноправными не только по сравнению с людьми русского происхождения или с инославными христианами, но даже и по сравнению их с магометанами и даже язычниками.
<…> Евреев брали от родителей в малолетстве и отправляли их в отдаленные батальоны, где их крестили в православие <…> У евреев брали в рекруты малолетних детей (от 12-летнего возраста).
<…> Но тени на еврейском горизонте сгущаются: говорить о их деле с беспристрастием стало уже не только неудобно, но даже и небезопасно.
<…> Если же и есть евреи, которые не любят России, то это понятно: трудно пламенеть любовью к тем, кто тебя постоянно отталкивает. Трудно и служить такой стране, которая, призывая евреев к служению, уже вперед предрешает, что их служение бесполезно, а заслуги и самая смерть еврея на военном поле не стоят даже доброго слова. Не обидно ли, что когда русскому солдату напоминают пословицу, что “только плохой солдат не надеется быть генералом”, то рядом с ним стоящему в строю солдату-еврею прибавляют “а ты, брат, жид, — до тебя это не касается”.
Пусть сегодня отнесется Россия к ним как мать, а не как мачеха, и они сегодня же готовы забыть все, что претерпели в своем тяжелом прошлом, и будут ей добрыми сынами».
Судьба еврейства вызвала к нему глубокие симпатии лучшей части русской интеллигенции. Лев Толстой в 1891 г. в статье «Что такое еврей?» написал так:
«Еврей — символ вечности. Он, которого ни резни, ни пытки не смогли уничтожить; ни огонь, ни меч инквизиции не смогли стереть с лица земли; он, который первым возвестил слова Господа, он, который так долго хранил пророчество и передал его всему остальному человечеству; такой народ не может исчезнуть. Еврей вечен, он — олицетворение вечности».
Даже В.В. Шульгин (1878–1976), которого столь часто называли антисемитом, считал, что «еврейский погром есть начало анархии вообще. Это есть начало так называемого “черного бунта”. Начнут с “жидов”, но кончат непременно избиением всего более или менее культурного и разгромом того, что с такими величайшими трудами удалось восстановить» [230].
Но власть к этим голосам не прислушивалась. Положение большинства евреев было невыносимым. Они полагали, что в стране, которую покидали, терять им было мало что. Даже до погромов евреи были совершенно лишены многих гражданских прав. У них не было права владеть землей. За исключением некоторых представителей свободных профессий, таких как врачи, например, им не разрешали селиться в восточных районах страны. Они могли жить только за так называемой «чертой оседлости», на крайнем западе России. Стать врачом, как и вообще получить высшее образование, евреям было очень трудно: даже в тех районах, в которых им разрешалось жить, их число среди студентов не должно было превышать 2–3 человек.
Южноафриканцам очевидно, что еврейское население России познакомилось с апартхейдом значительно раньше, чем было изобретено слово, примененное к этому явлению. Погромы только усугубили ситуацию.
В 1991 г. журналист спросил южноафриканскую писательницу и лауреата нобелевской премии Надин Гордимер об ее отце, уроженце России. Она ответила: «Я только недавно узнала, что две его сестры были убиты, а его мать ослеплена во время погрома» [231].
Попытки противостоять унижению казались бесполезными. Один из самых трогательных эпизодов, ставших воплощением страданий евреев в России, рассказал южноафриканский журналист Бернард Сакс. Он родился в 1905 г. в Литве и пронес через всю жизнь воспоминание из своего детства. Залман — кожевенник, вспоминал он, сошел с ума, когда его сына отправили в Сибирь. Залман сидел на ступенях синангоги и вопрошал ночь: «Скажи мне, о сибирский ветер, здоров ли мой сын Шмульке» [232].
Большинство русских евреев, которые решили ехать в Южную Африку, это бедные мелкие торговцы и ремесленники. У них не было ни здоровья, ни денег. Сам путь в Южную Африку был чрезвычайно тяжел: путешествовать в приличных условиях они не могли себе позволить. В южноафриканских архивах имеется множество снимков и описаний этих иммигрантов. Они выглядят измученными и оборванными, у них практически нет багажа. Тридцатилетние мужчины выглядят больными стариками. Описание Бермана, 38-летнего портного приехавшего в сентябре 1911 г. был вполне типично: рост 5 футов, вес 105 фунтов, лыс, страдает малокровием, нет 12 зубов [233].