Чтение онлайн

Безусловно, постоянно умножающаяся фактологическая, документальная информация, эффективно дополняемая подробнейшими справочными материалами в области исторической персоналистики (особенно следует отметить довольно богатые традиции крымских ученых, творивших начиная с 1920-х гг. и далее – через Н.П. Надинского, В.Е. Возгрина до В.М. Брошевана, А.Г. и В.Г. Зарубиных, многих других), также привлекает внимание, превращает в чем-то известные образы множества политических, государственных общественных деятелей в более рельефные, многокрасочные, убедительные. Однако и здесь сколько-нибудь радикальных изменений или хотя бы кардинальных подвижек тоже не происходит.

Конечно же, при этом нельзя не упомянуть осуществленной на рубеже 1980-х – 1990-х гг. трансформации в оценках определенных процессов, феноменов, их репрезентантов. Но это несколько иной срез проблемы, который после почти тридцатилетней исследовательской практики стал той доминирующей реалией, в которую вписываются и отмеченные выше соображения, не требующие дополнительных разъяснений.

Наиболее зримым, весомым, даже не требующим сегодня доказательств является прочно вошедший в научный обиход феномен Украинской национально-демократической революции, сопряженные с этим представления о революционном процессе 1917–1921 гг. в целом.

При этом следует избегать сознательной «перелицовки» картины развития событий, которая подчас наблюдается при стремлениях сместить ударения по линии обеления, исторического оправдания одних лагерей – и социальных, и национальных – и перекладывания вины, исключительно или преимущественно, на одну («неприятельскую» с позиций априорных симпатий) силу. Не стоит пренебрегать «невыгодными» источниками при одновременной гиперболизации сведений, почерпнутых, скажем, из тенденциозных, в частности, мемуарных рукописей и публикаций, требующих сравнения с другими несомненными данными. Комплексный, системный научный анализ предполагает отказ и от подобной фактологической «селекции», воссоздание объективной, по возможности всесторонней и полной картины, к примеру, определения мотивации, масштабов, оценки и белого, и красного, и национального (националистически – татарского) террора. Естественно, нельзя допускать и бесстрастного уравнивания степени ответственности по принципу «все одинаково виноваты», или же наоборот – от конкретных политиков мало что зависело (а то и вовсе их позиция равным счетом ничего не значила) в ориентациях государственных образований, выборе и претворении в жизнь линии поведения, перспектив отношений с ближними и дальними соседями. В таком случае тоже не обойтись без последовательной системности и строгой конкретизации, персонификации происходившего.

Специально хочется застраховаться против наблюдающегося в последнее время нациоцентрического подхода к реконструкции событий в регионах с полиэтническим составом населения и обострившихся в революционной обстановке тенденций, окрашивавшихся в национальные тона. Крен в одну из сторон, даже небольшая абсолютизация ее, гиперболизация действительно имевших место позитивов довольно часто оборачиваются поиском негативов, иногда реальных, а иногда и надуманных, их преувеличениями, что в результате уводит от объективности, вызывает неприятие и сожаление.

Хотя избранный ракурс – изучение опыта взаимоотношений России, Украины (всех их тогдашних политически-правовых, государственных образований) и Крыма (также в соответствующих измерениях) – не предполагает последовательного, хроникального воссоздания картины всей многогранной жизни в субъектах, чему посвящено подавляющее число как упомянутых, так и огромной массы других изданий, в ряде случаев для понимания и разъяснения существа происходившего необходимо обращаться хотя бы к минимуму свершавшихся событий в несколько более общем плане. Однако, обращаясь к историографическим источникам, внимание в них должно фокусироваться лишь касательно очерченной узкой проблемы, а не с точки зрения их значения для развития исторической науки в целом.

В этом плане оправданными представляются и отклонения от общепринятых вариантов периодизации гражданской войны в России и в Украине. Калейдоскоп изменявшихся обстоятельств в регионе, качественно влиявших на сущность курсов, от которых зависели взаимоотношения государственных субъектов, обусловливает определенную хронологическую конкретизацию изучаемых явлений, тенденций, анализа процессов.

Как специальные работы, так и публикации обобщающего характера, думается, дают достаточно оснований для предметного, конструктивного решения обозначенной проблемы.

В начале ХХ в. Россия оставалась самой крупной материковой империей, под игом которой на протяжении столетий изнемогали многие десятки больших и малых народов, мечтавших о разрушении ненавистной «тюрьмы народов», о национальной свободе, равноправии, создании условий для полноценной реализации собственных потенций, разностороннего прогресса во всех областях общественной жизни, об обеспечении возможностей плодотворного сотрудничества со всеми ближними и дальними соседями.

После Февральской революции 1917 г., свергнувшей российское самодержавие и давшей мощный импульс демократизации всех сфер общественной жизни страны, и в Украине, и в Крыму происходили серьезные качественные изменения.

В Украине с ранней весны национально-освободительное движение и социальные процессы приобрели такие масштабы и всеобъемлющее содержание, что получили научное обоснование и определение Украинской национально-демократической революции. Ее вдохновители, организаторы и лидеры, создавшие орган руководства борьбой за прогрессивное развитие края – Центральную Раду, теоретически разработали политическую программу революции, предопределившую ее практический курс. Он получил наименование автономистско-федералистской платформы. Наибольший вклад в обоснование программы внес неизменный глава Центральной Рады, выдающийся ученый-историк М.С. Грушевский [4] . Много сделали для ее конкретизации и пропаганды крупные интеллектуалы – общественные деятели В.К. Винниченко, С.А. Ефремов, И.М. Стешенко, М.И. Туган-Барановский, В.К. Прокопович, Н.Н. Ковалевский, А.Я. Шульгин и др. Их общими усилиями теоретические положения автономистско-федералистской программы стали достоянием широких слоев украинства, были единодушно одобрены Украинским национальным конгрессом (съездом), проведенным в Киеве 6–8 апреля 1917 г. Главной целью революции было объявлено возрождение государственности Украины на народоправной основе и вместе с другими нациями и народами осуществление трансформационных изменений в централизованной России соответственно с запросами, велениями времени. Лапидарная формула гласила: «Широкая национально-территориальная (областная) автономия Украины в федеративной демократической республике Россия» [5] .

М.С. Грушевский как истинный демократ по образу мышления и поведения и как блестящий ученый, понимавший, что оптимальным вариантом определения границ государства должен был стать этнический критерий (не менее 50 % + 1 житель одной национальности каждой исторически сложившейся компактной отдельной территории), стремился следовать этому принципу неукоснительно. Об этом свидетельствует его предложение, чтобы в процессе формирования автономной Украины в ее состав не включать «уезды и волости неукраинские – как скажем, северные уезды Черниговской губ., восточные Кубанской и т. д.», присоединяя только те районы, «где украинское население составляет большинство (в городах теперь украинцев меньше, однако города должны идти за большинством очерченной территории)» [6] .

Процитированные положения взяты из брошюры М.С. Грушевского «Какой мы хотим автономии и федерации» (на украинском языке), написанной и изданной весной 1917 г. (в этом же году было еще два ее издания). И можно лишь предположить, что применение общего критерия к конкретным ситуациям только начиналось, находилось, так сказать, в первом приближении и потому председатель Центральной Рады допустил отклонение от им же сформулированной нормы. «Украинцы хотят, – писал он, – чтобы из украинских земель Российского государства (ибо о них идет речь пока, не касаясь другого вопроса – объединения всех украинских земель) была образована одна область, одна национальная территория. Сюда, значит, должны войти губернии вполне или в преобладающей части украинские – Киевская, Волынская, Подольская, Херсонская, Екатеринославская, Черниговская, Полтавская, Харьковская, Таврическая и Кубанская» [7] . Если в отношении последней содержалась отмеченная выше оговорка, а впоследствии и вовсе речь о Кубани не заходила (очевидно, несмотря на несомненный этнический фактор, надо было занимать прагматичную, реалистичную политическую, а не научную позицию), то касательно Таврической губернии появилось весьма определенное категоричное уточнение. В состав возрождаемой Украины (в любом статусе) предполагалось включить только северные, материковые уезды Таврической губернии, где не просто основным, но и преобладающим массивом жителей были этнические украинцы. Согласно переписи 1897 г., в материковой части – Бердянском уезде они составляли 58,8 % жителей, в Днепровском -73,6 %, Мелитопольском – 54,9 % [8] .

Что же касается полуострова, то в новейшей историографии приводятся такие данные за 1917 г. Население полуострова составляло 809 тыс. лиц, представляющих 34 нации и народности и принадлежащих к 10 конфессиям. Объединенная группа «россияне и украинцы» составляла 49,4 %, крымские татары – 26,8 %. Естественно, численность этнических меньшинств была сравнительно незначительной [9] .

Содержатся и более детальные сведения: украинцы составляли 12,5 % населения уездов (53 тыс.) и 3,6 % жителей городов Симферополя и Севастополя (11,6 тыс.), значительно уступая русским, которых было 29,3 % (124,2 тыс.) в уездах и 56,6 % (102,4 тыс.) в названных городах, а также татарам, составляющим 41,9 % (177,3 тыс.) в уездах и 11,6 % (38 тыс.) в городах. В суммарном выражении русских было 309,2 тыс., татар – 215,3 тыс., украинцев 64,4 тыс. из общего числа 749,8 тыс. жителей Крыма [10] .