Чтение онлайн

– На твоем богов мало!
– ответил Тимофей.
– Твой одну только морду всего и имеет, какой же он корабль...

– Будет вам языки точить!
– тоже посмеиваясь, сказал Рябов.
– Умницы какие!

На берегу между тем били в тулумбасы, играла рожечная музыка - бояре и князья с почетом и уважением встречали иноземных моряков. Из Игнатовой посудины было видно: царевы свитские катили к берегу бочки - угощать; повара волокли оловянные и медные блюда с закусками, несколько шлюпок сновали между пристанью и вставшим на якорь фрегатом. Каждого матроса, выходившего на берег, царь обнимал и быстро целовал, а когда из шлюпки поднялся по сходням капитан Ян Флам - царь, улыбаясь, долго держал его за локти, вглядывался в лицо, потом прижал к себе - один раз, еще раз и еще.

– Во!
– сказал Рябов.
– Видали, мужики?

– Отчего оно так?
– опять спросила Таисья.

– Отчего да отчего!
– отмахнулся Рябов.
– Повелось так на нашей на матушке-земле...

Вздохнул, улыбнулся и приказал:

– Полдничать давай, пускай иноземные матросы нам завидуют...

Встали у бережка, разложили шанежки, жареную палтусину, луковки. Дед Игнат легкими ногами, обутыми в кожаные морщни, побежал в кружало, где под дверью с бараньим черепом уже дрались голландцы, купил полштоф, вернулся обратно, рассказал:

– Нынче в городе себя покажут господа иноземные мореходы. Едва на твердь господню ступили - в кровище...

Рябов разлил по кружкам, задумался, потом негромко промолвил:

– А все же... три корабля. И все с пушками...

– Тебе-то прибыль велика!
– сладко глядя на водку, ответил Игнат.
– Не ты товары за море повезешь...

Поблизости остановилась лодчонка. Из нее выскочил Крыков, совсем худой, с землистым лицом. Подошел, присел в карбасе на лавочку, пригубил водки, закусил шанежкой.

– Чего на божьем свете слыхать?
– спросил Рябов.

– Вести добрые, - ответил Крыков, - никто с тем делом справиться не может, так моим таможенным солдатам поручили: оброки будем теперь с вашего брата рвать. Повесельные и парусные, не слыхивал? А который не заплатит до барабанного бою - на государеву верфь, зачет - шесть денег за день...

– А ежели у меня, к примеру, ни весла, ни паруса?
– спросил Рябов.

– Карбас монастырский потопленный - за тобой, - ответил Крыков, - дело простое.

– Очумели они?

Крыков усмехнулся, словно оскалился, посмотрел невесело в кружку, где солнце играло в мутножелтой кабацкой сивухе, сморщился и выпил.

– Цветочки еще!
– угрюмо сказал Иван Кононович.
– Ягодок ждите...

Закусив еще, послушали музыку на новом корабле и, расталкивая носом карбаса другие лодьи и посудинки любопытных архангелогородцев, отправились восвояси.

Дома бабка Евдоха пекла пироги, жарила говядину, толкла чеснок на подливу. Поправляя сбившийся платок, сказала:

– И чего оно такое деется? Ранее, молода жила, что ем - добро. А нынче - то пирожка захочу, то мяска, то лапшевника с курятиной. Ох, пора костям и на место...

Рябов ухмыльнулся на старухины малые хитрости: как он с моря вернулся, так она его и потчует с молодой женой-то - послаще, пожирнее. Знает, что беден рыбак, словно церковная мышь, вот и хитрит, будто для себя старается.

Сели за стол, за чистую скатерть, Крыков спросил:

– Кормщик, как жить станешь?

Рябов поиграл ложкой, положил ее, погладил ладонью и тоже спросил:

– Ты об чем, Афанасий Петрович?

– О том - чего хлебать будешь, - объяснил Крыков.
– Царь на Москву подастся, в монастырские служники тебе путь навеки закрыт. Лоцманом много ли заработаешь? А ныне - осень, зима наша студеная, кровли над головой у тебя нету, рыба не наловлена, зверь не настрелян, молода жена, я чай, для холодов и рухлядишки никакой не имеет...

Таисья порозовела, опустила глаза.

– Заботы больно много!
– сказала бабка Евдоха, ставя на стол щи.
– Вон она кровля, а вон она и печка...

– Погоди, бабушка!
– прервал Крыков.
– Я не для приличия толкую, я об деле... И ты сядь да слушай...

Бабинька села, сделала строгое лицо: мужикам не перечат, а коли мужик велит слушать - значит, уважает, совета ждет.

– Косторезное мое умение знаете, - сказал Крыков, - я в том художестве среди нашего поморского народа человек не первый, но и не самый последний. А коли оно так, то доски мне нарезать для вас за пустяк почитаю...

– Батюшка!
– всплеснула руками бабка.
– Соколик ясный, ненаглядный...

– Погоди!
– рассердился Крыков.
– Дай сказать, бабинька. В молодые годы, пока не ослабела глазами, была ты набойщица - и скатертная, и портошная, и сарафанная, - что ни на есть первая по нашим местам. Верно говорю?

Рябов подтвердил - верно. Он и нынче помнил бабинькины холсты с предивными узорами - в парусах, кораблях, рыбах, птицах, травах...

– Краску ты знаешь как варить, - продолжал Афанасий Петрович, секреты свои старинные тоже, небось, не забыла. Доски я вам с Таисьей нарежу новоманерные, чтобы за холсты за ваши в Гостином дрались...

– Я золотом еще шить могу, - тихо сказала Таисья, - пояски знаю как делать, те, что на Печоре, да на Пинеге, да на Онеге плетут...

Поели, Крыков поднялся - прощаться. Бабка Евдоха вдруг припала к его груди, прижалась, заплакала. У Таисьи задрожали розовые, всегда насмешливые губы, кормщик крякнул, стал смотреть в угол, на бабинькины лечебные травы...

– Откуда ты такой человек?
– спросила Таисья.
– Почему ты такой, Афанасий Петрович?

Крыков не ответил, прокашливался, будто поперхнулся сбитнем. Рябов вышел с ним на крыльцо, оба сели, стали чесать кривую собаку, что кормилась при бабке Евдохе. Собака клала морду то Рябову на колено, то, боясь обидеть Афанасия Петровича, совалась к нему.

– Вот оно как, Иван Савватеич!
– сказал в задумчивости Крыков.

– Оно так...

Помолчали.

Собака ловко поймала муху, кляцнув зубами. За избою протяжно мычали коровы, чужая телка заглянула во двор, испугалась, отпрыгнула. Где-то в городе запела рейтарская труба.

– Трудно человеку жить!
– молвил Крыков.

Рябов посмотрел на Афанасия Петровича, на его загорелое открытое лицо, заметил морщинки, которых раньше не было, печальную складку у рта и согласился: