Чтение онлайн

Он поднялся на ют. Из люков, в серой мути моросящего дождя, отовсюду появлялись люди дель Роблеса. Склонившись, они шли вдоль бортов, один за другим, сильные, умелые, в хороших панцырях из гибкой стали, с длинными острыми ножами в рукавах.

Голголсен спустился на шканцы, мотая головой, сказал Крыкову по-русски:

– Пфа, как ошень колотный покод! Пфа! Мокрий покод!

Крыков не ответил, стоял неподвижно, сложив руки на груди под плащом. Его капрал и солдаты ловко ворочали тюки. Теперь Афанасий Петрович нисколько не сомневался в том, что корабль воинский и построен вовсе не для добрососедской торговли, а для боев. Но уверенности еще было недостаточно, надобно было уличить воров, а когда уличишь - быть бою, добром шведы, разумеется, не отпустят таможенников с корабля. И Афанасий Петрович готовился к тому, что обязательно должно было случиться, - к сражению, и оглядывал шканцы, шкафут, бак не как корабль, а как поле боя, стараясь предугадать ход событий...

Голголсен стоял рядом, хмурился, - тоже ждал, не отрываясь смотрел на сереющие в сумерках огромные лари, в которых Джеймс скрыл своих солдат. Таможенники, шестеро в ряд, подходили все ближе и ближе к ларям, отваливая на ходу тюки и шомполами прокалывая мягкую рухлядь. Тюков было много, таможенники запарились...

– Для какой надобности на шканцах расположены сии лари?
– спросил Крыков.

Конвой сделал вид, что не понял вопроса, и почти в это же мгновение стенка ларя бесшумно ушла в сторону, в пазы, абордажные солдаты с топорами шагнули на таможенников, те схватились за шпаги. Голголсен отступил на шаг от Крыкова, выбросил вперед руку с пистолетом, но выстрелить не успел, желтое пламя опалило ему лицо, и он упал на бок, хрипя, с пулей в груди...

2. МЕХОНОШИН УДРАЛ

На корабле затрещали выстрелы.

Поручик Мехоношин сразу вспотел, ойкнул, побежал за караулку - седлать коня. Руки его не слушались, он задыхался, не мог толком затянуть подпругу. Выстрелы делались чаще и чаще, с Двины донесся протяжный крик. Мехоношин, пригибаясь, потянул коня на дорогу и только здесь сел в седло. Тут ему стало спокойнее, он перекрестился и, прошептав: "Шиш вот вам, стану я ради вас, прощелыг, помирать", - дал шпоры коню и поскакал к Архангельску.

В городе поручик без труда отыскал покосившуюся, поросшую мхом избу кормщика Лонгинова и вошел с тем властным видом, которого всегда страшились подчиненные ему люди. Однако Нил, еще не отдохнувший с дороги, хлебал щи и поручика не испугался, а белобрысый мальчик даже потрогал шпагу Мехоношина. Девчонка жалась в углу.

– Здорово!
– сказал Мехоношин.

– Ну, здорово!
– ответил Лонгинов, облизывая ложку.

– Ты и есть кормщик Лонгинов?

– А кто ж я еще? Известно - Нил Лонгинов.

– Сбирайся, тебя князь-воевода требует.

– Чего сбираться? Едва вошел - сбирайся! Дай хоть ночку поспать.

– Нельзя!
– твердо сказал Мехоношин.
– Спехом велено.

– Да на кой я ему надобен?
– рассердился кормщик.
– Будто и не кумились.

– Там узнаешь...

Нил вздохнул:

– Куда ж ехать-то? Съезжая будто на замок заперта, - солдаты на шанцах говорили. В самый в боярский дом?

Громыхнула дверь, вошла Фимка с деревянным подойником - доила корову.

– Вот офицер пришел, - виноватым голосом сказал Лонгинов.
– К воеводе требует...

Ефимия поставила подойник, поддала ногой мурлыкающему коту, чтобы не совался к молоку, посмотрела на Мехоношина:

– Да он едва с моря вынулся, чего натерпелся-то, господи! Едва шведы смертью не казнили, вешать хотели.

Мехоношину надоело, он топнул ногой, заорал, что выпорет батогами. Нил поднялся, дети жалостно заплакали.

– Конь есть?
– спросил поручик.

– Не конь - огонь!
– усмехаясь, похвастал Лонгинов.

Вывел из сараюшки старого, разбитого на все четыре ноги мерина, взобрался на него, сказал с озорством:

– Давай, кто кого обскачет? Ух, у меня конь!

Фимка выла сзади, возле избы, провожала мужа словно на казнь.

В Холмогорах Мехоношин сказал воеводе:

– Привез тебе, Алексей Петрович, рыбака-кормщика: сам он своими глазами видел на шведском флагмане кормщика Рябова, знает верно, что тот кормщик шведу предался. Капитан-командору сей Рябов наипервейший друг. Теперь рассуждай...

Прозоровский ахнул, взялся за голову:

– Ай, иудино семя, ай, тати, ай, изменники...

– Думай крепко!

– Ты-то сам как, ты что, поручик?

Мехоношин насупился, молчал долго, потом произнес со значением в голосе, твердо, словно бы отрубил:

– Измена.

– Отдадут Архангельск?

– Отдадут, и сам Иевлев, собачий сын, ключи им подаст.

Прозоровский ударил в ладоши, велел ввести Лонгинова. Кормщик вошел, словно не впервой, в дом воеводы, сонно оглядел ковры, развешанные по стенам сабли, хотел было сесть, воевода на него закричал.

– Ну-ну, - сказал Лонгинов, - что ж кричать-то? Намаялся я, на своем одре столько едучи...

– Говори!
– приказал воевода.

– А чего говорить-то?

– Как Рябова изменника видел, что слышал, все по порядку...

Лонгинов неохотно, но в точности, стал рассказывать. Воевода слушал жадно, кивал, поддакивал:

– Так, так, так! Ай-ай! Так, так...

3. АФОНЬКА КРЫКОВ ИМ ДАСТ!

– Палят!
– сказал Митенька.
– Слышь, дядечка!

– Слышу, молчи!
– ответил Рябов.

– И сколь много времени все палят да палят!
– опять сказал Митенька. Помощь им пришла, что ли?

– Помолчи-ка!
– попросил кормщик и приник ухом к переборке, но теперь стало слышно хуже, чем у двери. Гремя цепью, он опять пошел к двери.

– Солдаты?
– спросил шепотом Митенька.

– Таможня!
– так же шепотом, но радостно сказал кормщик.
– Таможня, Афанасий Петрович бьется.

Опять ударило несколько частых раскатистых выстрелов, и тотчас же что-то упало, тяжело шурша по борту корабля. Наверху, на шканцах, раздавались крики, вопли, стоны. Сюда это все достигало глуше, тише, но все-таки было понятно, что наверху идет сражение.

– Сколько ж их?
– спросил Митенька.
– Мы давеча на шанцах были, немного там таможенников, дядечка. Разве сдюжают? А шведов...

Кормщик отмахнулся, вслушиваясь. Наверху попрежнему стреляли, теперь выстрелы доносились с носа корабля, а на юте стало как будто тише. А потом стало совсем тихо.

– Кончили с ними!
– устало садясь, сказал Митенька.

Рябов тоже сел; в темноте было слышно, как он дышит.

– Кончили?
– спросил Митенька.

– Еще погоди!
– с угрозой в голосе ответил Рябов.
– Больно ты скор.