Чтение онлайн

– Слава!

– Любо!

– Рябовский мальчонка!

– Любо нам, любо! Так делаешь, капитан-командор!

– Что на мель корабль посадил - того сирота!

– Добро ему.

Народ шумел, словно море в штормовую погоду, напирал на матросов, что окружили шведские флаги, голоса делались все громче, все мощнее.

– Любо то, любо!

– Слава!

Ванятка постоял на шелках, застеснялся, огляделся, будто привыкая, потом, не зная, куда девать руки, сунул их за вышитый поясок испачканной на пожаре рубашки и пошел по флагам, по синему с золотом шелку, пошел к тем, кто бился весь нынешний день со шведом, - к закопченным усталым пушкарям, к матросам, что вели брандеры на вражеские суда, к землекопам, кузнецам и плотникам, которые построили крепость и сражались наравне с воинскими людьми. Чьи-то дюжие руки еще раз подняли Ванятку над головами, чей-то радостный голос крикнул:

– Вот он, Рябов Иван сын Иванович! Слава!

– Слава!
– подхватил народ.

– Честно и грозно во веки веков!
– беззвучно, одними губами прошептал капитан-командор.
– Во веки веков!

За его спиною плакала, не утирая слез, Таисья.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ШТАНДАРТ ЧЕТЫРЕХ МОРЕЙ

Мой кров - стал небо голубое,

Корабль - стал родина моя...

Лермонтов

Царю из-за тына не видать.

Пословица

Быть делу так, как пометил дьяк.

Поговорка

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1. С ДОНЕСЕНИЕМ В МОСКВУ

В избе Резена Сильвестр Петрович велел подать себе чернила, перо и бумагу и сел за стол - писать письмо царю, но едва вывел царский титул, как пришел инженер и сказал, что есть новая, добрая весть. За Резеном виднелся тот самый востроносенький сержант прапорщика Ходыченкова, который недавно просил у капитан-командора медную пушечку для солдат, стоящих на порубежной заставе.

– Что за добрая весть?
– измученным голосом спросил Иевлев.

Сержант ступил вперед, рассказал, что шведский рейтарский отряд давеча напал на Кондушскую порубежную заставу, дабы прорваться на Олонец. Но прапорщик Ходыченков к сему воровству был готов, спал все нынешнее время вполглаза, народ на заставе - не прост, шведов порубили крепко. Из тысячи человек живыми ушли не более трехсот, остальные похоронены близ валуна именем Колдун. Хоронили два дни, оружия получили много: и фузеи, и шпаги, и пушки.

– И твою, господин капитан-командор, в целости доставил обратно! заключил сержант.

Иевлев поздравил сержанта с викторией и, велев его поить и кормить сытно, опять принялся за письмо. Вначале он думал в подробностях описать всю картину боя, но вдруг почувствовал такую слабость, что едва не свалился с лавки: в ушах вдруг тонко запели флейточки, перед глазами с несносным зудением промчались сонмы мух, перо выпало из пальцев...

– Попить бы!
– попросил Иевлев.

Егорша подал в кружке воды, Сильвестр Петрович пригубил, закрыл глаза, строго-настрого приказал себе: "Пиши немедля. Дальше хуже будет!"

И коротко, без единого лишнего слова, написал царю, что шведы разбиты наголову, корабли взяты в плен, Архангельску более опасность не угрожает. Во всем письме было семь строк.

– Мне и ехать?
– спросил Егорша.

– Тебе, дружок, - утирая потное лицо и морщась от мучительной боли в раненой ноге, ответил Иевлев.
– Пойдем к Марье Никитишне, она и денег даст - путь не близкий. Коли коня загонишь - покупай другого, мчись духом. Возьми со двора на цитадели чиненое шведское ядро - привезешь государю сувенир...

Он еще отпил воды, собираясь с мыслями, тревожась, чтобы не забыть главное. Егорша ждал молча.

– Еще вот: по пути в Холмогорах перво-наперво посети ты преосвященного Афанасия. Старик немощен, небось в ожидании истомился. Ему все расскажи доподлинно, пусть порадуется. Пожалуй, и к воеводе наведайся. В сии добрые часы о позоре давешнем поминать не след. Миновало - и бог с ним!

– Что он за позор?
– спросил Егорша.

Иевлев строго на него взглянул, не ответил.

– Как князь-то испужался?
– вспомнил Пустовойтов.
– Об сем, что ли?

– Не твоего разума дело!
– отрезал Иевлев.
– После владыки поспешишь к воеводе князю Алексею Петровичу. Его обходить невместно нам. Со всем почтением боярина Прозоровского с великой викторией поздравишь. Коли пожелает, пусть и он государю отпишет - по чину. Да ты слушаешь ли?

– Слушаю!
– угрюмо ответил Егорша.

Он взял запечатанное воском письмо, завернул в платок. Сильвестр Петрович покачал головой:

– А и грязен ты, Егор. И грязен, и изорвался весь...

– То копоть пороховая!
– обиженным голосом молвил Егорша.
– А кафтана другого нет, что на мне одет - самый наилучший...

– Мое-то все погорело!
– сказал Иевлев и велел Резену дать Егорше во что переодеться. Инженер вынул из сундука красивый кафтан, короткие штаны, добротный плащ.

Егорша вышел из резеновскон избы, оглядел плащ, забежал к Марии Никитишне за деньгами, зашагал к причалу. Молоденький матрос положил ему в карбас чиненое шведское ядро. Карбас отвалил от крепости. У Егорши толчками, сильно билось сердце, ему было жарко, хотелось рассказать всем, что нынче же едет на Москву к самому государю Петру Алексеевичу - везет донесение о виктории над шведами. Но говорить не следовало...

Архангельск встретил Егоршу веселым перезвоном колоколов, - колокола на звонницах остались маленькие, звонили тоненько, от этого звона на сердце стало совсем хорошо. Всюду - в улицах и переулках, на Воскресенской пристани, возле Гостиного двора - сновали посадские, еще с ножами, с пищалями, с мушкетами - шли отдыхать. По Двине на веслах один за другим двигались карбасы и лодьи тех промышленников, что сидели в засадах, назначенных покойным Крыковым. Охотников встречали женки с пирогами, со штофами, целовались с мужьями, кланялись им. А возле пушек галдели беловолосые мальчишки, похлопывали по стволам, пытались поднять тяжелые банники, пугали:

– Как пальну!

Коня Егорша взял из конюшни Семиградной избы, сел в седло, приторочил к нему ядро, подскакал к рогатке. Караульщики, узнав Пустовойтова, спросили, по какой надобности отъезжает из города. Здесь Егорша не выдержал, сказал словно невзначай:

– К Москве - от капитан-командора с донесением государю об виктории.

Караульщик постарше снял шапку.

– Ну, давай бог! Может, и наградит тебя царь-батюшка. В старопрежние времена так-то бывало: который весть добрую привезет - тому награждение, а который чего похуже, того и за караул...