Чтение онлайн

– Куда ж он подевался? – спросила Маша.

– Мы ж не прямо, Марья Никитишна, в Русь возвернулись. Еще к норвегам зашли. А они, известно, народ учтивый, с поклоном – русс молодец, русс туда, русс сюда. С угощением на судно приходят, с поклоном. Шибко вежливые. И все сувенир просят. Чего зряшнее не подаришь, честь не велит, а кость – она и для подарка-то хороша. Ну, еще, известно, и вино ихнее в голове шумит...

– Пороть бы вас, чертей, да некому! – сказал Иевлев.

– Оно конечно! – согласился Рябов. – Да ведь тоже, Сильвестр Петрович, как станешь делать – отдарить-то не надобно разве? Янтарь еще у нас был...

– А его куда дели?

– Зачем – дели? Который остался – привезли, вдовам завтра раздадим.

– А свой?

Рябов засмеялся:

– Чего вспомнил... Свой... Говорю: норвеги народ учтивый...

Сильвестр Петрович смотрел на Рябова и все думал: «Да, ему и идти. Ему быть на шведской эскадре, он – свершит, на него положиться можно. Прям, храбр, прост душою, некорыстен! Ему! Более искать некого и не для чего!»

– Ну что глядишь-то, господин капитан-командор? – спросил Рябов. – Я говорю, а ты все глядишь на меня? Не пойму – коришь али смеешься? Не кори, меня вон и женка корить не станет, таков уж на свет уродился...

Сильвестр Петрович молчал.

– Ты об чем все думаешь? – шепотом спросила его Маша.

Иевлев не ответил.

Говорили долго, до третьих петухов. К утру стали кланяться хозяйке, благодарить. Таисья Антиповна кланялась гостям, сама благодарила, что навестили, поскучали, не побрезговали хлебом-солью. Сильвестр Петрович, прощаясь с ней, стиснул зубы: было страшно думать, что он, не кто иной, как он, отберет у нее ее кормщика. А она, как нарочно, низко поклонилась капитан-командору, сказала Рябову:

– Много мне Сильвестр Петрович помог, Ванюша, покуда без тебя вдовела. Столь много – и не пересказать...

– Авось со временем и я сгожусь! – улыбаясь, ответил кормщик. – У нас на Беломорье добро помнят...

Первыми вышли на волю вдовы, здесь, в воротах, встретились с поручиком Мехоношиным, который вел солдат-драгун в рябовскую избу.

– А ну, морды, с дороги! – приказал Мехоношин.

– Я вот тебе дам – морды, дурак немазанный! – разобиделась старуха Щапова. – Сам ты морда! Изукрасился всяко – глядеть тошно. Морды! Да мы честны рыбацки вдовы... Да и куда прешься – гости по домам идут...

Поручик оттолкнул с дороги Щапову, она еще сильнее разобиделась, сбила могучей рукою треуголку с Мехоношина, поддала ему под зад.

– Щекоти его, женки! – рассердилась другая старуха. – Щекоти его смертно, он верещать зачнет и сбежит... Знаю я таких...

Но Мехоношин прорвался со своими драгунами на крыльцо, ногою распахнул дверь в горницу и тут вдруг остановился неподвижно. В гостях у мужика-кормщика был сам капитан-командор Иевлев. На треск двери он обернулся, спокойно спросил:

– Для чего пожаловал, господин поручик?

Мехоношин вынул из-за рукава кафтана указ, написанный дьяком, сказал с возможнейшей учтивостью:

– Сии мореходы порушили веление господина воеводы и сюда заявились из земли норвегов...

– Ну?

– За что имеют быть заарестованы мною и доставлены...

– Вон! – тихим голосом сказал Иевлев.

– Указ именной, – быстрее заговорил Мехоношин, – в указе сем написано...

– Вон, господин поручик Мехоношин! Иначе я вашу шпагу отберу и вас самого немедленно же велю за караулом на съезжую доставить. Вон! И чтобы нога ваша порог сей избы не переступала.

Мехоношин, словно не понимая, стоял неподвижно.

Сильвестр Петрович громко, как на плацу, скомандовал драгунам, столпившимся в сенях:

– Повернись кругом! Вздень левой! Ать, два, шаго-ом! В казарму!

Драгуны завозились, поворачиваясь в тесных сенях, загрохотали сапогами, зазвенели палашами и багинетами. Мехоношин, ссутулясь, потащился за драгунами. Иевлев велел Аггею Пустовойтову:

– Ты вот что, дружочек. Нынче же дай кормщику наряд добрых матросов, пусть съездят к лодье своей, да что имеют – не откладывая раздадут вдовам...

Повернулся к Рябову и сказал:

– А ты, как с делом управишься, Иван Савватеевич, побывай у меня в крепости. Да Митрия своего захвати, да еще кого похощешь, да Таисью Антиповну с Иваном Ивановичем.

Митенька прильнул к кормщику, взглядом попросил: «Поедем, Иван Савватеевич!» Рябов кивнул – отчего-де и не поехать, коли званы.

Сильвестр Петрович вышел на крыльцо, вдохнул свежий влажный утренний воздух:

– Благодать лето-то стоит, Иван Савватеевич. Словно и не север.

И крикнул Маше:

– Долго вы там шептаться будете? Пора бы и перестать. День наступил...

Маша догнала мужа, сказала ему, дыша в ухо:

– Жалко капитана Афанасия Петровича. Вишь – он нынче и глаз не казал.

Сильвестр Петрович грустно усмехнулся:

– Ну, Машенька, ну, голубушка, тут не нажалеешься. Идем-ка, дружочек, поспать надобно, идем побыстрее. А еще до крепости Двиною – не близок путь...

В карбасе Сильвестр Петрович, завернувшись в плащ, думал свое. И Маша думала. Глядя на тихие воды розовеющей Двины, морща брови, Маша думала о том, как вернется на Москву и непременно отыщет там добрую девицу в жены Афанасию Петровичу. Свадьба будет в крепости, а ради такого торжества она упросит Сильвестра Петровича, чтобы выстрелили все пушки, кулеврины, гаубицы и мортиры. Будет еще и фейерверк...

И тотчас стало ей грустно: «Нет, ни на ком он теперь не женится! Одна для него Таисья, одна-единственная. Не таков он человек, чтобы еще раз в жизни в своей так полюбить. Один раз – навечно. Как я – Сильвестра. Как Таисья – Ивана Савватеевича... Нет, не быть ни веселой свадьбе, ни пушечному салюту, ни фейерверку...»

По третьему разу на пытке огнем Ефим Гриднев не выдержал, назвал еще людей. Дьяк Молокоедов послал за думным дворянином, а сам кротко спрашивал:

– Человек с Пушечного двора именем Федосей, кличкой Кузнец – ваш ли? Отвечай, бедолага, ненароком преставишься. Отвечай на спрос...

Гриднев, не слыша, не понимая, повторял:

– Кличкой Кузнец – наш!

Поздюнин поднес пытанному кружку зелена вина, бобыли присыпали ожоги золою. Гусев, водя носом по бумаге, быстро писал. Заскрипели ступени, пришел думный Ларионов, едва живым сбежал из Онеги, рвать подати даже с солдатами было дело нелегкое.