Чтение онлайн

– Да уж город! – неопределенно молвил лоцман. – Верно, что город.

– Так как? Писать?

– Пожалуй что и пиши! – словно бы светлея лицом и блестя глазами, сказал Рябов. – Помаленьку обживемся, срубим избу. Что ж так-то? Иван Иванович без материнского обиходу...

Он опять пососал потухшую трубку и добавил решительно:

– Ехать ей! Избу продаст, корову тож, тут не пропадем. Пиши, Сильвестр Петрович, что-де Иван Савватеевич наказал супруге своей настрого без всякой проволочки времени его волю верно исполнить...

– Настрого? – с улыбкой спросил Иевлев. – Так и писать?

– Пиши: велел настрого, – не отвечая на улыбку Сильвестра Петровича, повторил Рябов. – А то гордая она у меня... Поехать-то поедет, да только одна, а как ей – незнатной, да со старухой бабинькой? Многотрудно будет...

Сильвестр Петрович взял ножик чинить перо; не глядя на лоцмана, попросил:

– Ты об этом давешнем, Иван Савватеевич, не думай более. Мало ли... Были они добрыми подружками, такими и до веку доживут...

Рябов усмехнулся, вздохнул, ничего не ответил.

Белой ночью, восьмого июня, Сильвестр Петрович с Рябовым в верейке подплыли к пологому болотистому берегу Заячьего острова. Здесь на сваях уже была выстроена пристань, у которой лепились барки, груженные землею, привезенной издалека водным путем. От пристани тянулись дощатые дорожки, по ним чередою работный народ толкал скрипучие тачки.

Зудело окаянное комарье.

Носаки с зелеными от болезней, недоедания, сырости лицами таскали песок, грунт, битый камень – в рогожах, в заплечных рогатых ящиках, в мешках, в подолах замшелых рубах. Костистые мужики, те, что здесь почитались здоровяками, взобравшись на помост, вручную били сваи. Тысячи народу заваливали проклятое болото битым камнем, хворостом, сыпали песок, катали бревна. С жадным чавканьем трясина поглощала все, что доставляли барки, тачки, люди...

Однообразно, ровно жужжали пилы. Дружно, вперебор били кузнечные молоты. То и дело слышалась ругань артельщиков, смотрителей, надзирателей, грубые окрики солдат-караульщиков.

К Сильвестру Петровичу подошел Егор Резен, весь изжаленный комарьем, пожаловался, что больно тяжело трудиться.

– Видать, нелегко! – согласился Иевлев.

– Помирают многие. Пища плохая, очень болеют животами. Тут один лекарь, собачий сын, продает целебное вино, настоенное на хвое, да дорого, не подступиться: четыре рубля ведро. Цынга людей бьет...

– Да, бьет! – согласился Иевлев. – Здесь цынга, в море Нуммерс. Не уходит, встал на якоря и стоит. Пушек немало у него. Не хочет, чтобы мы вышли в море. Языка взяли, спросили, язык-швед передал слова господина вице-адмирала Нуммерса. Господин фон Нуммерс объявил своим матросам, что русским никогда в море не бывать. «Пусть подыхают в своих степях!» – так он выразился, шведский вице-адмирал... Ну, а нам без моря не жить, вот как, Егорушка!

И Сильвестр Петрович ласково положил руку на плечо Резену. Тот согласился:

– Не жить!

И спросил:

– Генерал Кронгиорт с реки Сестры не ушел?

– И генерал Кронгиорт не ушел, – ответил Сильвестр Петрович. – Не уйдут они сами, Егор. Их еще гнать надобно. Вот дело доброе господин фельдмаршал Шереметев сделал: прогнал воров из Яма и Копорья, – славная победа оружия нашего. А Кронгиорт держится. Да еще прозевали тут – дурачье! – налетел конными рейтарами на нашу заставу в Лахте, порубил всех смертно...

Покуда беседовали, небо совсем заалело. Багряное огромное круглое солнце показалось над красавицей Невой, свободно и вольно катящей свои воды меж пустынных, болотистых берегов, на которых редко-редко виднелся дымок от человеческого жилья. Барабаны ударили смену, люди пошли по шалашам – будить спящих, ложиться на еще теплую, гнилую, сырую солому.

Когда садились в верейку, Рябов спросил:

– Имя как будет сей крепости, Сильвестр Петрович?

– Будто бы во имя Петра и Павла, – ответил Иевлев. – Петропавловская, будто, крепость. Слышал, что так. Поживем – увидим...

Рябов сильно навалился на весла, верейка ходко скользнула по спокойной реке, кормщик спросил:

– А что, Сильвестр Петрович, ежели нам сейчас поглядеть себе место – строиться. Вот – на Васильевском острову. И лес есть, и зверя в лесу не считано, и вроде посуше можно чего отыскать...

Разбудил Ванятку, кинули в верейку топор, лопату, нож от зверя и поплыли к Васильевскому. Солнце стояло уже высоко, остров был тих, только птицы перекликались в молодой березовой листве.

Долго искали место посуше, чтобы выйти на берег, нашли; проголодавшись, поели сухарика, запили невской вкусной водой.

– Чего мы сюда заехали-то, тять? – спросил Ванятка.

– Избу строить надобно! – ответил Рябов. – Жить здесь станем. А поблизости Сильвестр Петровича хоромы возведутся с прошествием времени.

– Избу! Тоже! – разочарованно произнес Ванятка. – Кто же в лесу-то строится? Возвернулись бы, тять, в Архангельск, городище, и-и! И Гостиный двор, и пристани, и другой двор, а тут чего?

Рябов усмехнулся, сказал коротко:

– Не моя, брат, воля!

И поставил топором зарубку на старой сосне. Сильвестр Петрович отошел шагов на полсотню и тоже ударил топором – раз и другой...

Еще с вечера Таисья взбодрила сдобное тесто для пирогов, а задолго до рассвета затопила печь и разбудила лоцмана, только ночью вернувшегося из Кроншлота.

Иван Савватеевич, виновато и в то же время строго покашливая, потянулся было за старыми, привычно разношенными рыбацкими бахилами, но Таисья велела нынче одеться во все самое наилучшее, и Рябову пришлось вынуть из сундука туфли с пряжками, камзол с двадцатью четырьмя серебряными пуговками и кафтан с вышитым на рукаве штурвалом и компасом – особый знак, который положено было носить первому лоцману Российского корабельного и морского флоту.

– Может, попозже ризы на себя вздевать? – спросил Рябов. – Обедня, я чай, не враз зачнется?

– При нем станешь одеваться? – спросила в ответ Таисья. – Некоторые гардемарины еще вчера поутру приехали...

Помолчала и вздохнула:

– Лед как бы не тронулся. Я выходила – глядела: взбухла река, вспучилась... Как тогда будем?

– Два года ждали, еще две недели подождем! – молвил лоцман. – Не пропадет парень. На Адмиралтейской стороне дружки у него, и в Литейной. Прокормится...

Он еще раз строго покашлял и стал вколачивать ноги в туфли. От новой обуви у него всегда портилось самочувствие, особенно же не любил он эти плоские, скрипучие и жесткие туфли, которые должен был носить при всяких церемониях. И с чулками он изрядно мучился, они вечно съезжали с ног, их надо было подтягивать и особыми застежками прицеплять к подвязкам.