Чтение онлайн

– Про Ремезова врешь! – перебил Петр. – Ремезова не они убили, а князя Черкасского племянничек, коего ты изловить никак не можешь...

– Они! – упрямо повторил Ромодановский. – Они и к Москве придут, от них всего жди. Они верных тебе людей – бояр, да князьев, да воевод всех изведут...

– Уж бояре да князья – чего вернее! – крикнул Петр. – Одни Хованские да Милославские чего стоят. Я-то помню...

Князь-кесарь смолчал, вздохнул.

– Не поверил бы про Иевлева, когда бы не Прозоровский! – молвил Петр. – Но только, что Алексей Петрович человек верный, то истинно. Ежели азовские смерды да холопи на Архангельске взыграли – Сильвестр первым на них бы пошел, истинно так...

Ромодановский молчал; блестящими, оплывшими глазками смотрел на Петра, слушал, как тот, дергая щекой, вслух то утверждает невиновность Иевлева, то вдруг сомневается, припоминая какие-то давние слова, сказанные Сильвестром Петровичем не то на Переяславском озере, не то в Преображенском... Слушал и поддакивал царю:

– Так, так, Петр Алексеевич, так, ненаглядный, так, солнышко краснее. Не просто то дело, нет, не просто. А ныне времена не легкие, сам говоришь – пред большими делами стоим, многое ожидаем, с недовыдерганными корнями стрелецкими – как сии дела делать? Коли смута зачалась, верчение сделалось...

– Так ведь Сильвестр-то! – опять мучаясь и не веря крикнул Петр. – Сильвестр! Мне давеча Меншиков говорил да Головин – оба в два голоса, что де кто-кто, а Иевлев... Ты вот что, ты, Федор Юрьевич, пошли к Архангельску какого ни есть мужика потолковее. Пущай сам допросит – с умом. Али, может, сюда привести? Тут бы и потолковать?

– Да для чего сюда, Петр Лексеевич? Там и народишко весь, там оно и виднее. А мужика, что ж. Мужика – подумаем. Покуда их еще всех изловят, не враз оно сделается. Ведь бунт готовился. Страшное дело. Думного-то дворянина...

Петр замахал руками, оскалился:

– Слышал, знаю. Ну, иди, трудись, иди. Что-то вовсе ты звероподобен сделался, князинька! Вина много трескаешь? Морда оплыла, синий весь...

С трудом поднявшись, князь-кесарь ответил смиренно:

– Винища и не вижу. Трудов немало, Петр Алексеевич, да при сих трудах один я. Всем иным либо недосуг, либо жалостливы. А я...

Он опять утер слезу, подошел к руке. Петр руку отдернул:

– Ну-ну, иди, иди.

И, помолчав, добавил:

– Одно в тебе есть – не сребролюбив. Одно – единое. Не сребролюбив и будто бы предан. Будто бы...

Когда князь-кесарь был уже в дверях, спросил:

– Афанасий чего пишет? Он-то знает! Без него нельзя, слышишь ли?

– Слышу, государь! – с трудом кланяясь, ответил Ромодановский. – Как не слышать!

Петр кликнул денщика, сердито приказал закладывать одноколку.

К всесильнейшему цареву свойственнику Молчан попал на третий день после беседы с дьяком и на подворье встретил Мехоношина, который быстрым шагом шел к калитке. Поручик что-то насвистывал и был в таком добром расположении духа, что даже не заметил сивобородого мужика, прижавшегося к высокому тыну.

«Худо, – подумал Молчан, – вовсе худо!»

Но все-таки не ушел, а остался ждать и прождал с полудня до сумерек. Перед самым вечером шустрый парень вышел к нему возле черного крыльца и спросил:

– Для чего князь надобен?

– То, брат, я ему самому и поведаю.

– Вишь, как...

– Да уж так.

– А коли так, то и иди себе, смерд, со двора, да богу молись, что живым отсюдова справился.

Молчан огорчился, что срывается столь дорогое дело, и, стараясь говорить поелейнее, рассказал:

– Проведавши об великом благочестии князя-кесаря, желал бы я, раб недостойный, сему Федору Юрьевичу в ихние ручки поднести нечаянно мне доставшиеся свечу царьградскую, скляницу песка с реки Иорданской, да еще щепу от дуба маврикийского...

Парень поцокал зубом, покачался с каблука на носок и велел идти за ним. Молчан пошел, запоминая, для всякого опасения, путь. Сначала парень поднялся на галерею, потом зашагал по лестнице вниз. В темноте миновали многие тихие покои, где пред образами теплились лампады; потом вошли в низкие, глухие, со сводчатыми потолками сени. Окна здесь были забраны репьястыми железными ржавыми решетками, в стенах Молчан приметил железные с цепями кольца, лавки были ободраны, и пахло, словно в глухом бору, зверем. Мутный свет едва полз в маленькие слюдяные фортки, скоро и он погас, вечер догорел. Было душно, очень тихо и жутковато.

– Как княжеский дворецкий взойдет – так ему и подашь дары свои, – со странной усмешкой молвил парень. – Он тебе за то и зелена вина поднесет, ты не чинись, пей...

– Мне бы князю самому в руки...

– Не наша воля. Дворецкий, может, и сделает. Жди...

Молчан сел на лавку, еще огляделся. Перед небольшим иконостасом, перед старого письма иконами мягким светом светила лампада. По углам сеней в шандалах потрескивали новые, видать только что зажженные свечи.

С тяжелым чавкающим сырым звуком открылась вдруг низкая, кованная железом дверь. Молчан вгляделся, вздрогнул, встал, прижался к стене. Вместо князя, которого он ждал, в сумерках, принюхиваясь, держа огромную, лобастую голову чуть набок, поблескивая умными и недоверчивыми маленькими глазами, из глубокого лаза выходил бурый, в свалявшейся шерсти, старый, матерый медведь.

Глухо поваркивая, взбрасывая высокий зад, он совсем вошел в сени, потянул в себя воздух и уставился на человека. За спиною Молчана, из-за репьястого железа его позвали. Ковыляя и принюхиваясь, мягким шагом с перевалкою он пошел на зов и, поднявшись на задние лапы, принял поднос, на котором были штоф вина, кубок и калач.

– Его и одаришь! – раздался из-за железной решетки покойно-насмешливый голос. – Он примет.

Молчан подумал мгновение, ответил с хитростью:

– Освященную свечу царьградскую, песок с реки Иорданской, щепу дуба маврикийского сей зверь получит от меня, егда умру. Сие кощунство вы, холопи благочестивейшего князя, без ведома его творите, и быть вам перед Федором Юрьевичем в ответе, паки и перед государем-батюшкой...

Из-за решетки коротко посвистали, медведь, покачиваясь и принюхиваясь, пошел на Молчана. Молчан не отступил, но тверже оперся спиною о стену, вынул нож, с которым никогда не расставался, и, держа его на высоте груди жалом вперед, приготовился ждать того последнего мгновения, когда надо будет ударить – метко и всего один раз, ибо долго драться с таким матерым зверем немыслимо.

– Убери нож! – раздался тот же покойно-насмешливый голос.

– Уведи зверя! – ответил Молчан.

Медведь подошел и еще понюхал, потом вдруг смешно поклонился.

– Пей чару! – сказали из-за решетки.

– Про чье здоровье?

– Про здоровье князя-кесаря боярина Ромодановского...

– Ин выпью!

Держа все так же нож в правой руке, Молчан налил левой из штофа в кубок до краев, выпил крутыми глотками и закусил калачом. Вино было простое, сильно настоенное на перце. Закусив, Молчан быстро смял калач, вдруг неожиданно сунул в приоткрытую жарко дышащую пасть медведя. Зверь стал было жевать, но калач неудобно пристал к небу, и медведь зацмокал. Он был так близко от Молчана, что тот видел будылья от соломы в его свалявшейся шерсти на загрудинье и слышал запах парного мяса, который исходил из розовато-синей пасти зверя...