Чтение онлайн

«Спешить не любим очень, а о перелете не может быть и речи: это настоящее мучение (пробки и т. д.). Что с жильем? Кто покроет расходы на поездку? Приехать без книг – нам такая перспектива не улыбается, а самим нам было бы трудно тащить их с собой (они упакованы в пачки по 6 штук), да и нужно решить, сколько мы хотим взять в Москву из второго, исправленного издания, которое, к нашему удивлению, тоже хорошо продается.

Мы не обидимся, если по каким-то причинам (мировоззренческим, финансовым и т. д.) наш приезд в Москву не состоится. Может быть, вместо этого мы поедем на поезде в Омск и Тобольск, где мы еще не были и куда нас приглашают? Конечно, ЕБЖ…» [11]

Во время презентации их друзья и знакомые несколько раз подчеркивали, не только то, что книга заслуживает перевода, но и то, что именно этот перевод может показать, как хорошо знают, изучают и просто любят Россию в Польше. К сожалению, долгие годы не удавалось найти финансирование для реализации задуманного перевода. Виктория перестала уже верить в шанс издания книги в России. На помощь пришла «Национальная программа развития гуманитарных наук», благодаря которой Варшавский университет смог заняться подготовкой издания книги на русском языке.

В книгу внесены лишь незначительные изменения по сравнению с оригиналом. Виктория Сливовская была постоянно на связи с переводчиком и по ходу работы поясняла все места, нуждающиеся в комментариях. Отдельной частью работы стало составление именного указателя, который был отредактирован и дополнен Викторией. Несмотря на возраст и сложные условия в связи с пандемией Виктория Сливовская была полна энергии и нашла возможность разыскать и перепечатать оригинальные цитаты из всех писем (некоторые из них были уже переданы Сливовскими в варшавские и московские архивы; переписка с Юрием Лотманом попала в Тарту), которые Сливовские получали от своих русских друзей и знакомых. «Помимо радости от перспективы публикации «России…» на нас свалилась огромная работа: Анджею [сыну Сливовских – П. Г.] предстоит отсканировать фотографии, а мне – проверить цитаты, ведь они должны быть взяты из оригиналов, написанных на русском языке. И вот здесь возникла проблема: я отдала письма в архив ПАН во дворце Сташица, некоторые передала авторам, или в архивы в Тарту и Москве. Я также раздала цитируемые книги и теперь начала их искать» [12] . Издание на русском языке отличается от оригинального фотографиями: часть из них была утеряна в последние годы, пропали также и сделанные ранее сканы, а макет польского издания был украден вместе с компьютерами прямо из издательства «ИСКРЫ», поэтому настоящее издание дополнено новыми фотографиями, в особенности за период 2008–2021 годов.

Несмотря на неблагоприятную политическую обстановку и многие другие препятствия в появление этой книги верило много людей. Она не появилась бы без поддержки ряда друзей Виктории, которые до последнего момента помогали в издании книги. От имени Виктории хочется, прежде всего, поблагодарить переводчицу – Марию Алексеевну Крисань и Светлану Анатольевну Мулину, которая была первым читателем книги. Своими советами помогали Веслав Цабан (Университет имени Яна Кохановского в Кельце), Борис Владимирович Носов и Виктория Валентиновна Мочалова (Институт славяноведения РАН), Леонид Ефремович Горизонтов и Алексей Григорьевич Васильев (Высшая школа экономики), а также ряд других ее друзей. Я признателен многим сотрудником Кафедры русистики Варшавского университета, особенно Магдалене Домбровской за поддержку инициативы и помощь на всех этапах издательской работы, а также университетскому отделу бухгалтерии за понимание тех проблем и сложностей, с которыми было сопряжено издание книги в России. Хотелось бы выразить отдельную благодарность всем друзьям и знакомым Сливовских за возможность использовать фотографии из их личных архивов.

Перевод с польского Марии Крисань

На первый взгляд название этой книги может показаться претенциозным, поскольку оно отсылает читателя к известному французскому фильму «Хиросима, моя любовь» Алена Рене, но оно наиболее полно выражает то, о чем мы хотим написать. – О том, что в наибольшей степени повлияло на нашу личную и профессиональную жизнь на всей ее протяженности: на увлечения и неприязни, достижения и разочарования, конфликты и дружбу – о том, что нас притянуло к себе навсегда и оттолкнуло от себя навсегда. И, вероятно, не будет ничего оригинального, если мы скажем, что у любви есть много разных имен и разные с ней связаны превратности судьбы. Ведь она бывает безумной и безрассудной, бездумной и жестокой, оправданной и несущей взаимную радость, полной сомнений и колебаний. А бывает любовь и безответной.

Наступили времена, когда давние активисты стыдятся и скрывают, где учились, даже в том случае, когда их учителями были всемирно известные дирижеры и композиторы. Еще одни неожиданно меняют цвет с красного на черный, думая, что этого никто не заметит. Не принимается во внимание то, как они вели себя в прошлом, что представляли собой, важна лишь их вера в Великую утопию, в которую они уверовали в молодости, независимо от того, какую цену им пришлось за это заплатить, или также не принимается во внимание место получения образования, которое само по себе сегодня является дискредитирующим в глазах оценивающих и раздающих блага. Впрочем, в польской истории это происходит не впервой. После обретения Польшей независимости в 1918 году Александр Ледницкий публично призывал не выбрасывать книг классиков русской литературы из домашних библиотек и не отделять себя от части великой мировой культуры. Он убеждал, что придет время, когда эмоции утихнут, их сменит тоска по этим книгам, а их отсутствие на полке будет вызывать неловкость…

Для начала, возможно, стоит коротко рассказать о том, кем мы были, отправляясь в неизвестное – в Советскую Россию или, как тогда повсеместно говорили, в Советский Союз.

Город, в котором я родился, Фирмини, не оставил в моей памяти приятных воспоминаний. Я помню годы глубокого кризиса и всеобщей безработицы. Вижу мрачные лица понурых людей, стоящих на улицах в очереди за супом. У него даже был запах. Но мой дядя Радецкий говаривал, что уж лучше было бы нюхать дерьмо, убирая его руками, лишь бы иметь хоть какую-то работу.

Вижу, как отец ведет меня за руку, а под мышкой тащит перевязанные бечевкой книги. Я знаю одну, потому что часто ее смотрел, – это медицинская энциклопедия с цветными иллюстрациями частей тела в разных разрезах и с разным увеличением… Я должен был стать врачом Юдымом [13] – самая большая, неосуществленная мечта моего отца, но тогда я еще не знал об этом. Тем временем нам надо было все эти сокровища продать какому-то букинисту. Мне особенно жаль именно эту книгу, но зато на обед у нас будет гороховый суп, а еще плитка шоколада «Pupier». Черного. Десертного, как мы его называем. Мне бы хотелось молочного, но я не смею об этом просить. Только это настоящий шоколад. Я подслащиваю его кубиками сахара, но уже когда возвращаюсь домой.

Дом… У нас это был угол у тетки. Мы ютились втроем на одной узкой кровати. А дом – это вовсе не дом, а две комнаты в бараке, как тогда говорилось – в «колонии», т. е. ряд жилищ, устроенных на месте бывших военных казарм. Комнаты были просторные, как и положено казармам. Но и жильцов было много. Слева, на возвышении, располагался ряд пристроек с плохо закрывавшимися дверьми, с глубокими дырами в цементном полу кишмя кишащими белыми червями, где можно было присесть и справить нужду.

То, что мы спали на одной узкой кровати, не вспоминается мной как что-то неприятное; видно у меня был здоровый сон. Зато перед глазами стоит поистине театральная сцена, связанная с этой кроватью: на ней лежит моя мать, болеющая испанкой, разновидностью тяжелого гриппа, и на весть о смерти своего любимого Маршала [14] она приподнимается с кровати и падает на подушку, распростерев руки и громко крича: «Польше конец!». Эта простая женщина не разбиралась в политике, но она инстинктивно чувствовала, что происходит что-то нехорошее. По родному краю тосковали все, хотя прогнала их оттуда не жажда приключений, а нищета. Но об этом позже.

На стене напротив кровати появилась известная теперь фотография вождя с руками на рукоятке сабли и с черной лентой на уголке. Я с любовью перерисовал ее. Мне особенно нравились скрещенные, сильные, красивые руки. Сабля меньше.

Одним словом, ситуация была для нас критической. Отец больше не преподавал в польской школе. Как и многие другие, он искал работу. Любую. И находил. Как – я не знаю. Мы так часто переезжали с места на место, что я не могу сегодня восстановить хронологию этих переездов.