Чтение онлайн

— Немного.

— Хотите взять на память? — санитар протянул Григорию кожаный бумажник, из которого только что были вынуты документы и деньги.

Лежа на боку Григорий не мог протянуть руку. Санитар подошел и сунул бумажник в карман его шинели. Санитар и фельдшерицы ушли. Григорий согрелся и стал засыпать. В воспаленном мозгу мелькали неприятные лица хихикающих фельдшериц, потом, вместо них, появилось лицо Миши, а потом цыплячья шейка Андреева.

— Я провоевал два дня и меня убили, — сказал тоненький голос. Убили!… Солнце поднялось над белым полем. Свет его слепил и жег Григория, Григорию казалось, что правое плечо и рука начинают обугливаться, — Я должен тащить раненого и не могу. Я должен… На снегу лицом вверх лежал труп Андреева, без шапки. Коротко остриженные волосы, тонкие черты лица, глаза закрыты. Его надо спасти, он может умереть. Ой, рука! Григорий пришел в себя. Санитары принесли Мишу и, кладя на кушетку, больно задели Григория за раненую руку.

— Сам дойдешь или помочь?

Один санитар ушел, другой ждал Григория.

— Сам.

Григорий сначала сел на кушетку, потом встал и, шатаясь, пошел к двери. Если доктора такие же живодеры, как эти проклятые девчонки… Григорий открыл дверь операционной, На столе пятна крови. Молодая докторша лет двадцати пяти, усталая и сосредоточенная. В лице сочувствие. Руки длинные, нервные. Слава Богу, не такая как те!

Было очень больно, когда снимали шинель и повязку. Рукава рубахи и гимнастерки отрезали еще на пункте первой помощи. Оперировали под местным наркозом. Неприятные уколы шприцов. Потом Григорий лежал на боку, отвернув лицо в сторону, а руки санитара держали его голову, не давая смотреть на рану.

— Ну как?

— Кость повреждена, но не раздроблена, — ответил спокойный женский голос.

Григорий потерял сознание. Снова пришел в себя, когда накладывали гипс.

Как же это? Даже не вымыли! — испугался Григорий. — Прямо на вшей.

Шинель надели на одно плечо, положили на носилки и вынесли. Опять Григорий лежал на сене, брошенном в крестьянские сани, опять трусила лошаденка и опять был мороз.

В Калуге большой четырехэтажный госпиталь, очевидно, тоже какая-нибудь школа. Коек в палатах нет. Вдоль стен положено сено, отделенное от прохода досками. Раненые лежат на сене в фронтовой форме и в шинелях. Тепло. Утром дают кашу и хлеб, в обед суп и кашу, на ужин кофе с молоком и хлеб с маслом. Было бы совсем хорошо, если бы не вши. Искать их одной рукой трудно, а на раненого они набрасываются еще с большей жадностью, чем на здорового. Но зуд от вшей терпеть можно, это лучше чем мороз и ночные бои. С трудом царапая левой рукой, Григорий написал письмо Леночке и передал сестре. Сестра в палате хорошая, хотя и без всякого опыта. В первую же ночь Григорий встал, попросил ее свернуть «козью ножку» и разговорился. Подсел на табурет к маленькому столику. Сестра пережила немецкую оккупацию.

— Плохо было?

— Неважно, — опустила глаза сестра. — В Калуге отдыхали фронтовики.

— Грабили?

— Мало. Отбирали белье для маскировочных халатов и теплые вещи.

— Как управлялся город?

— Был немецкий комендант и русский бургомистр, была русская полиция.

— Из кого?

Сестра посмотрела на него пристально. Григорий не был похож на чекиста или осведомителя. Обыкновенный раненый, только необыкновенно любознательный.

— Не знаю, — замялась сестра. — Бургомистра вообще не знаю, а два полицейских с нашей улицы были самые обыкновенные. Почему-то их не успели мобилизовать до прихода немцев.

— Были случаи насилий?

— Один. Слышала только об одном.

— А как держали себя немецкие солдаты на улице?

Некрасивое, в веснушках лицо сестры покрылось румянцем.

— Один раз немецкий офицер спросил, куда можно пойти к девочкам. Они ведь открыли в Калуге публичный дом! — на этот раз в голосе слышалось настоящее возмущение.

Интересно, как бы реагировали на подобный вопрос две фельдшерицы из санбата? — подумал Григорий.

Сестра вздохнула:

— Плохо вот что: медикаментов у нас нет, белья, кроватей. Тяжело, наверное, на полу лежать?

— На снегу хуже…

Григорий докурил и пошел на сено. Миша лежал рядом, успокоенный и повеселевший. Когда Григорий улегся, не без труда действуя одной рукой, Миша тихо заговорил:

— Вчера прибыло много новых раненых, и опять из-под той же деревни. Немцы за зиму всю нашу пехоту уничтожат!

Григорий ничего не ответил.

— Не веришь? — Миша с укором посмотрел на Григория. — Вот увидишь, до лета немцы простоят, а потом такого дадут!

Григорий знал, что в среде солдат была широко распространена уверенность, что немцы сплоховали только временно из-за непривычного для них мороза. Бессмысленная мясорубка, в которую вылилось советское контрнаступление, только укрепляла их в этой уверенности. Григорий лег удобнее и стал думать. Миша тоже затих. В палате вообще было тихо: раненые не стонали и не жаловались. Григорий с удивлением вспомнил, какое ужасное впечатление производила на него та же молодежь в Гороховецком лагере. Сначала они были похожи на банду уголовников, потом неожиданно превратились в солдат — после того, как получили военную форму и заиграл оркестр, — а теперь оказалось, что среди них много совсем хороших ребят, вроде Миши. Обычный советский закон, — думал Григорий, — все порядочное прячется, отходит на второй план, а дрянь всплывает на поверхность. Однако, как быть с переходом?… Второй раз судьба отбрасывала Григория с самой линии фронта в тыл. Теперь повезут вглубь России, месяца через два поправлюсь, на фронт попаду в самую распутицу — тоже плохо. Эх, повезли бы на лечение в Москву! Тем более, что немцы от нее отходят.

Через несколько дней комиссар госпиталя объявил, что железная дорога между Тулой и Калугой почти восстановлена и те раненые, которые способны сами двигаться, могут идти в эшелон, но должны помнить, что один из железнодорожных мостов разбит, предстоит пересадка и переход по льду через реку.

— Поможешь мне идти? — попросил Миша.

Нога у него оказалась простреленной навылет, а кость незатронутой. При помощи двух костылей Миша уже хорошо передвигался по госпиталю.

— Помогу, — успокоил его Григорий.

Раненые волновались, всем хотелось поскорее попасть в тыл. У многих теплилась надежда увидеть родных и побывать дома.

Эшелон состоял из товарных вагонов-теплушек с железными печками. В вагонах были двойные нары без тюфяков и даже без сена. Единственная разница, по сравнению с перевозкой боевых частей, состояла в том, что вместо сорока человек в теплушку грузили двадцать восемь. Григорий и санитар с трудом втащили Мишу в вагон. Из-за Мишиной ноги пришлось лечь на нижние нары. Поезд тронулся. Короткие двухосные вагоны сильно трясло, раненых било о голые доски и сбивало повязки. У всех началось кровотечение, некоторые потеряли сознание. У санитара не было достаточного количества бинтов да и перевязывать на ходу было трудно. Миша, едва оправившийся в госпитале, стал снова слабеть. Вшей становилось все больше и больше. Григорий нашел нескольких насекомых какой-то странной формы, громадных и жирных. Очевидно, вагоны не были продезинфицированы. Поезд шел медленно, застревая на полустанках. Когда доехали до разрушенного моста, ослабевшие от тряски раненые не могли идти. Комиссар эшелона достал в соседней деревне несколько подвод и особенно слабых стали возить на лошадях. Печи в вагонах перестали топить, двери открыли и стало очень холодно. Григорий с Мишей решили идти сами и после часа мучений выбрались на противоположную сторону реки.

— Зато в Туле попадем в настоящий госпиталь, — подбадривал Григорий приунывшего Мишу.

— Я воронежский! — жаловался Миша, — едва ли повезут туда.

Дома у Миши осталась только мать, работавшая в колхозе. Отец умер, второй брат был тоже на фронте.

Теплушки нового эшелона ничем не отличались от прежних. Когда через сутки поезд, наконец, подходил к Туле, Григорий чувствовал, что дальше он переезда не выдержал бы: рука невыносимо болела, спать он не мог от тряски, сидеть на нарах было неудобно, к тому же раненых за все время накормили один раз, дав кофе и хлеба с маслом. Скорее бы в настоящий госпиталь! мечтал Григорий, — вымыться бы, лечь в постель!

Тула встретила неразбитым вокзалом и почти нормальной городской жизнью. Транспорта для перевозки раненых опять не было. Им дали адрес госпиталя и предложили ехать на трамвае или идти пешком. Григорий с трудом втащил Мишу на площадку вагона. После передовой, полуразбитых деревень и мертвых улиц Калуги, странно было видеть толпу тульских рабочих. Никто не обращал на раненых внимания, все были переутомлены, у всех было достаточно своего горя.

Госпиталь оказался недалеко от вокзала. Григорий вспомнил, как шесть лет тому назад попал в этот город после освобождения из концлагеря. Несмотря на все ужасы войны, на ранение, на боль в руке, вшей и грязь, положение его было теперь во много раз лучше.

Вагон остановился почти прямо у подъезда большого здания. Вид здания внушал доверие и надежду. Оно, действительно, было похоже на настоящий госпиталь. Просторный вестибюль, кафельный пол, налево и направо какие-то двери, прямо — широкая лестница. Несколько молоденьких сестер и грязно-серая толпа раненых. В тот момент, когда вошел Григорий, на лестнице появилась величественная фигура толстого лысого мужчины в белом халате. Дежурный врач, — понял Григорий, — вышел нас встречать. Григорий протиснулся к самой лестнице. — Величественная фигура медленно спускалась, крепко держась за перила. Не дойдя нескольких ступенек до низу, она остановилась, качнулась вперед, порывисто, сохраняя равновесие, мотнулась назад и на минуту застыла, еще крепче цепляясь правой рукой за перила и подняв левую вверх, как делают опытные ораторы перед началом речи, чтобы восстановить полную тишину в зале. Толпа раненых удивленно и угрюмо смотрела на фигуру.