Чтение онлайн

В повести говорится, что состоятельной псковитянке, «благочестивой жене-вдове, сущей богатей», некий голос горних сил, «некоторый силы божия» приказывают отправить своих домочадцев в Ругодев (Нарву) для покупки сакральной вещи. Некие горние распорядители «являя ей непобедимую силу свою животворящий крест господень, повеле ей послати на рубежь Немецкия земли Свицкия, веля ей посланным тамо купити вещь от кого не убоятися, что какия быти тамо новый богом сохранени тамо будут, и послати на куплю тоя вещи злата доволно и сребра, елико довлеет за ту вещь дати, кто станет продавати, а насилием тоя вещи не взимати, токмо цена дати». Та повиновалась воле небесных сил и «собра все свое имение, елика имяше излишнее богатство у себя, и посла верных своих домочадцев, рабов сущих своих, и заповеда им ехать на рубежь Свицкия земли Немецкия, быти близ града Ругодева». Домочадцы получили инструкцию: «кто что станет продавать, какую чудную вещь, то бы им и купити». Для выкупа реликвии была собрана немалая сумма в «400 златых червонных, да 300 ефимков любских». Промысел божьих сил, занимающий, в сущности, центральное место в повествовании, свел людей благочестивой вдовы с неким немцем: «И по некоему божию смотрению увидевше они тамо иноземца, ходяща единаго прежде, и они его зело убояшася, како бы не впасти поганых в руки римляном. И абие страх отложивше и на бога упование свое возложивше, ставше на единем месте, а сами страха ради вооружившеся. И видевше того немчина к себе идуща и в руках у себя оружия не имеюща». Те предпочли прикинуться дозорными людьми или пограничниками, отвечая на вопросы иноверца об их занятиях так: «Мы ездим на сем месте вас ради, но путь стрежем, чтобы вы на Русь не шли вести ради». Похоже, что посланцы богобоязненной вдовы не были выдающимися смельчаками: разговаривая с безоружным немецким торговцем, они мешкают, боятся попасть в плен «поганых римлян». Впрочем, неясно, почему переговорщики вели себя столь робко. Вероятно, что ощущение близости святыни внушительной духовной величины так их смутило. Есть мнение, что деланой робостью псковичи пытаются запутать инородца. Понятно, сначала ссылаясь на отсутствие прав на торговый промысел: «да аще мы купим вещь сию, и то мы за то истязани будем от началных людей, где вы такую вещь взяли», а затем и вовсе утверждая невозможность ввоза реликвии в Россию: «никако же мы не имеем, таковыя вещи сея нелзе нам явити на Русии», они заигрывают с «римлянином», пытаются ввести в заблуждение и с меньшими потерями для кошелька и живота забрать реликвию. В конце концов немчин рассказывает, что попавшая ему в руки святыня не позволяет ввозить ее в немецкие земли. Даже зарыть ее не представлялось возможным. Естественно, здесь вновь вмешивались горние силы. Как ковчег попал в его неправедные руки и что заставляет его избавиться от бремени, протестант описывает так: «егда мы обошли силу вашу ратных людей под градом Ругодевым, и пришедшу ми до шатра царского, и вшедшу ми в шатер царской, и видех сей ковчег, и взят его аз един, и мнях, яко злато в нем есть, и тако сохраних его у себе, и отшедшу ми оттоле и скрых его в некоем месте в горе в землю, и по некоем времяни пришедшу ми на место оно и хотех взять ковчег сей и нести в дом свой, и не могущу ми, понеже многажды ми хотящу нести крест сей кому отдати или продати, или кому отдати руским людем, тогда весь цел бываю. Таже положих на уме своем таковое обещание, что нести его на Русь, понеже и многажды мне от ковчега сего глас бысть нести сию вещь и продати ея на Русь, понеже не носи мене в землю свою, не могу тамо быти, а ты от мене никакия напасти не приимеши».

Тяжесть бремени настолько велика, что торговец соглашается на «двустах ефимках любских» (иоахимталеров) вместо изначально заявленной тысячи, лишь бы отвести Божий гнев от себя. Псковичи согласились, заплатили указанную сумму, и крест вернулся к православным. Благочестивая вдова, получив крест, «возвещает болярину князю Борису Петровичу Шереметеву о чюдном животворящем кресте господни». Как подобает, после совершенного в псковской церкви Живоначальной Троицы молебна крест отослали в Москву, государю Петру Алексеевичу. «И бысть в Москве сретение великое животворящему кресту и молебное пение в соборной церкви Успения Пресвятыя Богородицы совершивша в велицей радости 1701 году, майя в 28 день».

Текст повести изобилует дореформенными штампами: нечаянно встреченный «римлянин» не был «римлянином» вовсе: евхаристическая связь лифляндских протестантов с латинской церковью прерывается в XVI веке. Видимо, это обыкновенная дань речевой традиции, как и архаичная топонимика, отмеченная «Русью» и «Русией».

Рассказанная неизвестным книжником история чудесного обретения константинопольского ковчега, переданного в руки русских православных людей, содержит ценнейший материал и по социальной психологии, что особенно важно для нас, как бытописателей, и по мировоззренческой политике. Совершенно прозрачно то, что повесть пронизана предвкушением побед русского оружия над зарвавшимся «свейским львом». Потрясенное бесславным концом Нарвской баталии сознание рядового петровского подданного, несмотря на тяжесть пережитого, хранило недюжинную надежду на грядущие военные успехи. Предположить, что переход реликвии в руки россиян можно ассоциировать с перехватом инициативы в Северной войне, было бы большой смелостью. Но почему сразу отказывать этой мысли в справедливости? Памятуя о тех уникальных чувствах, которые русский народ питал и, впрочем, питает ко всякого рода материальным памятникам духа, будь то ковчеги, хоругви, мощи, сакральная утварь, стоило бы с этим мнением согласиться. Ретроградный стиль источника, упоминание реалий, несвойственных петровскому времени, именование немца «римлянином», служит для очередного подкрепления русского воинского и гражданского духа. Во-первых, это мысленно переносит действие чуть назад по исторической прямой, когда московское оружие точно разило шведских солдат, пробивая насквозь их прочные стальные латы. Во-вторых, здесь явно читается религиозно-мировоззренческий подтекст. Принципиальное различие между свеями и русскими той поры лежало даже не в русле национальных характеристик, а больше в области цивилизационных, культурных сфер. Речь идет об оппозиции православия и протестантизма, да и вообще западного христианства как чуждого патриархальной восточной ортодоксии. Православие мыслилось московитами доминирующим, единственно верным, чистым и незапятнанным. Стойкая приверженность его устоям современниками автора могла расцениваться как прямая и ровная дорога к победе над шведами. Ведь Божья воля сама направляла русского воина и давала ему одобрительные знаки. Реликвия императора Константина, хоть и была утрачена на поле брани, не могла быть ввезена в протестантские земли. Можно даже смело предположить, что вся история со святыней походит на классический ветхозаветный гнев Всевышнего, сначала отнявшего у ревнителей Христова благочестия символ своей благосклонности, а затем вернувшего его невредимым. Любопытна фигура немца, завладевшего Константиновым крестом. Он растерян, смятен. Цена его приобретения велика, но получить за него крупные деньги он не может: не располагает к тому Провидение. Провидение желает вернуть сакральный символ в Москву, столицу и защитницу восточного христианства. По аналогии те же горние силы, приведшие псковских послов к рубежу их земель, приведут единожды потерпевшее фиаско, но не сломленное петровское воинство к викториям над шведами.

Впрочем, как полноценное патриотическое сочинение этот текст расценивать все же нельзя. Внутри него заключен колоссальный конфликт, сильнейшее противоречие. Появляющиеся в повести старые культурные коды в момент написания планомерно разрушались и заменялись на импортные, западные. Те самые расчетливые торговцы из Лифляндии, Бранденбурга, Баварии и прочих неправославных земель с поразительной скоростью пополняли немецкую диаспору в России. Часть из них русела, часть сохраняла изначальные религиозные привычки. Но принципиально то, что те самые воры православных реликвий становились военными инструкторами, налаживали выплавку стали, учили, как должно одевать и обувать войско европейского образца. И благодаря этим еретикам еще слабая и недисциплинированная старая русская армия, потерявшая всю свою артиллерию под Нарвой, все с большим успехом громила Карловых протестантов.

Петр развернул мощную кампанию по противодействию народному суеверию, корни которого на тот момент были весьма глубоки. Духовный регламент стал главным документом, определяющим границы должного и дозволенного.

Задача была поставлена поистине титаническая: за короткий срок нужно было склонить чашу морали, метафизики и нематериальных сущностей на весах внешнего и внутреннего, формального и существенного в религиозном культе. Не будет преувеличением сказать, что религиозное сознание русского народа было изрядно закомплексовано. Материальная сторона веры стояла во главе угла. Необходимые, важнейшие детали религиозного благочестия заменялись на слепую приверженность ритуалу, канону, тому, как верили отцы. Иными словами, имела место подмена понятий. С этим нелегким философским противоречием и бросился бороться Петр. К сожалению, его благое, оздоровительное предприятие выглядело в глазах ревнителей древностей как ересь, а посему многие его продуктивные начинания на этом поприще только подливали масло в огонь народного недовольства.

Государь считал, что народ буквально погряз во тьме суеверий, ликвидировать которые необходимо было без отлагательств. К числу суеверий относили и все формы обрядового благочестия, истребить которые и вычистить народное сознание царь принялся с полагающейся энергией и страстью. Историк русской церкви Петр Знаменский писал: «Царь иногда сам публично раскрывал разные религиозные обманы, обнаруживал подделки в плачущих иконах, в ложных мощах, об одних таких мощах велел публиковать обличительное объявление в народе, обвинял в религиозных обманах духовенство и самих архиереев, преследовал разгласителей разных ложных чудес и пророчеств, указывал доносить о них даже духовникам, если те признаются им в своем грехе на исповеди». Накрепко спаянный с образом старой Московии юродивый под воздействием царской воли стремительно покидал историческую сцену. Народным пророкам, ведунам и прочим такого рода провидцам и гадателям тоже приходилось испытывать весьма ощутимое притеснение от официальной власти. Пыточные инструменты служили приборами для санации культа от неканонических явлений и лиц: разглашение чудес и видений каралось телесными наказаниями, удалением ноздрей прочь и последующей ссылкой на галерную службу. Кликуш подвергали пыткам до тех пор, пока те не сознавались во лжи и надуманности предсказаний. Источники и распространители поверий, суеверий и прочего, колдуны за свое ремесло лишались жизни.

Надо признать, что Петр отличался высокой религиозной терпимостью. Так, страшный документ его сестры «12 Статей», изданный 7 апреля 1685 года, был отменен в 1716 году. Согласно нему двоеперстников, отказавшихся принимать новую веру, заживо сжигали в срубе. Прочих же пытали, били батогами, лишали имущества, заточали в монастыри. Несколько тысяч человек были казнены. Петр же освободил приверженцев старой веры от преследования, но сделал это только в 1716 году. При этом он обязал их повиноваться устоявшемуся государственному порядку, а также терпеть удвоенное налогообложение. Выпущенный в 1702 году указ о приглашении иностранцев в Московию провозглашал принципы веротерпимости, что положительным образом отразилось на судьбах старообрядцев. Параллельно не стоит забывать, что одной из сил, влившейся в состав восстаний стрельцов Булавина были как раз староверы. Понятно, что это не могло не повлиять на царскую антипатию к ним. Считается, что удвоенное налогообложение было обусловлено как раз этим фактом. В 1720 году некий диакон Александр лишается головы за возвращение в старую веру и дистрибуцию положительно характеризующих ее «Диаконовых ответов».

В достаточно выгодном положении были иноки Выговской пустыни, работавшие на Олонецких рудных месторождениях. Их старание обусловило протекцию олонецкого губернатора. Сам Петр, оценивший их вклад в государственную экономику, сказал лишь «Пусть живут». Хотя в судьбе общины все было не совсем гладко: массовое самосожжение, обусловленное активной пропагандой иноками старой веры, привело к тому, что Синод запретил олонецкому губернатору выпускать выговцев из пределов общины. За нарушение полагалась смертная казнь. Впрочем, двоеперстники Карелии были весьма умными людьми, и когда значение олонецких месторождений упало, к 1720-м годам, там стали возносить молитвы во славу государя, чтобы смягчить его волю и снискать себе преференций.

Интеллектуальный след, оставленный иноками пустыни в истории России, именуется «Поморскими ответами». Составленные Андреем Денисовым в ответ на выпад Синода в 1723 году, они имеют полемический характер. Диспут с одной стороны имел защитника старой веры, Денисова, а с другой – некоего миссионера Неофита. «Ответы» демонстрируют его необычайную теологическую грамотность, начитанность и остроту ума. Так, он ловко играет цитатами из работ Отцов Церкви, Иоанна Златоуста, например: «Церковь – не стены и не кровля, но вера и жизнь». Он привлекает на свою сторону аргументы Максима Грека и Стоглава. В конце концов, он хитро играет разночтениями, отысканными в богослужебных книгах новообрядцев. Денисов победил в умственной схватке, и после 7 месяцев борьбы выговцы получили государственный документ о том, что они одержали верх и теперь не будут притесняться. Кроме того, 106 «Поморских ответов» стали заповедным фондом русской старой веры, ее этической суммой.

Феодосеевцы – другое беспоповское согласие, именуемое в честь основателя, Феодосия Васильева. Критическим моментом стал вопрос брака. Поморцы брак отрицали. Федосеевцы же принимали в общину и тех, кто был обвенчан до раскола, и тех, кто после, но сохранял старую веру. При этом крещеных по новому обряду он крестил заново и аннулировал союз. По этой причине между последователями Феодосия и поморцами в 1703 году случился разрыв. В 1728 году брачные правила федосеевцев были развиты наставником Иваном Алексеевым. Он склонял желающих венчаться проходить этот обряд в официальной церкви. Опираясь на тексты Отцов Церкви, он относил брак к области естественного права.

Жестоко подавленное в 1708 году восстание Кондратия Булавина привело к тому, что часть потерпевших поражение донских казаков вслед за атаманом Игнатом Федоровичем Некрасовым (1660–1737) отправилась в пределы Крымского ханства, тогда контролировавшего Кубань. До 1710 года он с верными людьми пробирался сквозь южные рубежи России. Затем он распорядился увести общину на Таманский полуостров. Основным правовым источником его казачьей республики, возникшей по договоренности с крымским ханом, были «Заветы Игната». Аутентичный их экземпляр был утерян, и текст передавался из уст в уста, с неминуемыми искажениями. Их основными постулатами были: приверженность старой вере и запрет на контакты с греческим и московским духовенством. Кроме того, авторитет священников-староверов также ограничивался решениями казацкого круга. Противящихся его постановлениям обвиняли в ереси и изгоняли из общины. Кроме того, богохульство каралось смертью. Но только здоровых людей подвергали казни, юродивые и блаженные избегали наказания. Главным социальным регулятором был Круг. Только ему разрешалось официально оказывать помощь. Подача милостыни была строго регламентирована: подавай, но только то, что употребляешь в пищу сам. Алкоголь запрещался. Неповиновение родительскому авторитету, прекословие старшим чаще всего заканчивалось поркой. Брачные отношения выстраивались при однозначном доминировании мужа, но позволить себе обидеть жену он не мог. По жалобе жены Круг назначал наказание или делегировал принятие решения священника, а тот мог разорвать брак. За разврат и изнасилование пороли без пощады. Измена мужу также была весьма опасным делом: виновную погребали по шею в земле или сажали «в куль да в воду». Так же наказывали убийц. Примечательно, что казацкий Круг мог избрать изгнание в качестве меры пресечения. Покинуть общину следовало немедленно. То же собрание было в силах снять с общинника его вину безвозвратно.